Книга Метамышление. Как нейронауки помогают нам понять себя, страница 46 – Стивен М. Флеминг

Доказательством этой гипотезы служат исследования, сравнивающие чтение мыслей в разных культурах. Например, в Самоа говорить о психических состояниях (о том, что вы чувствуете или о чем думаете) считается невежливым, и местные дети справляются с тестами на чтение мыслей гораздо позже, чем дети на Западе, – примерно в восемь лет. Возможно, самым убедительным доказательством того, что чтение мыслей является культурно приобретенным навыком, служит исследование неслышащих носителей никарагуанского языка жестов. На начальном этапе своего развития этот язык лишь рудиментарно включал в себя слова для обозначения психических состояний, и люди, овладевшие им в раннем возрасте, испытывали трудности с пониманием ложных убеждений. Но те, кто выучил его десять лет спустя – когда это был уже зрелый язык, содержавший множество способов говорить о сознании, – оказались искуснее в чтении мыслей^[118].

Разумеется, важная роль культуры и воспитания не означает, что не стоит принимать в расчет генетику или что неудачи в культурном обучении не могут быть обусловлены генетически. Например, у дислексии есть наследственный (генетический) компонент, способный приводить к базовым проблемам с обобщением визуальной информации. В большинстве ситуаций такие генетические особенности могут оставаться незамеченными и проявляться лишь в среде, в которой большое значение придается визуальным навыкам вроде чтения.

Оценив схожесть однояйцевых близнецов (у которых одна и та же ДНК) и разнояйцевых (у которых ДНК совпадает частично, как у обычных братьев и сестер), можно определить влияние общего генетического кода на различные аспекты их психической жизни. Применительно к чтению мыслей (использовались данные более чем о тысяче пар пятилетних близнецов) этот анализ выявил высокую корреляцию в показателях однояйцевых и разнояйцевых. Такой результат позволяет предположить, что основным фактором вариативности навыка чтения мыслей является не генетика, а влияние общей среды (общих родителей)^[119].

То же относится и к метапознанию: в раннем возрасте генетический стартовый набор запускает формирование неявного самомониторинга, а затем наши родители и учителя завершают начатое. Часто родители помогают своим детям разобраться в том, что те чувствуют или думают, играя с ними в «Ку-ку» («Сейчас ты меня видишь, а сейчас нет») или выдвигая предположения о том, что ребенок устал или проголодался, если тот плачет. Подрастая, дети продолжают получать обратную связь, которая помогает им понимать происходящее с ними: например, тренеры объясняют спортсменам, что причиной их нервозности и воодушевления может быть не отсутствие готовности, а наоборот, то, что они в ударе^[120].

Вероятно, длительность периода развития и обучения объясняет, почему метапознание меняется на протяжении всего детства и даже в подростковом возрасте. В эксперименте, который я провел совместно с исследовательской группой Сары-Джейн Блэкмор, мы попросили 28 подростков в возрасте от 11 до 17 лет пройти все тот же тест на метапознание, разработанный мной с Римоной: определить, какое из изображений содержит более яркий фрагмент, и оценить, насколько они уверены в своем суждении. Затем мы вычислили, насколько оценки уверенности каждого испытуемого соответствовали верности или неверности их суждений. Кроме того, мы подсчитали, сколько всего верных суждений они вынесли. Мы обнаружили, что возраст не влиял на способность определять более яркий фрагмент, однако влиял на метапознание. Подростки постарше лучше справлялись с мониторингом своих показателей, демонстрируя наиболее высокие метакогнитивные способности, когда отвечали правильно^[121].