Книга Постановка взгляда. Михаил Угаров о театре, в котором не играют. Лекции, семинары, интервью, страница 261 – Елена Ковальская, Михаил Угаров, Иван Угаров

— Интерес есть. Другое дело, что вербатим – ужасно трудоемкий вид театральной работы. По себе знаю, что легче поставить два спектакля, чем сделать одну такую вещь. Легче даже сесть, написать и не париться. Трудоемкость, конечно, влияет на снижение числа работ в этой технике. Действительно, можно говорить об уходе социальности из документального театра. С одной стороны, это происходит не только у нас, но и во всем мире. Есть разочарование от этого инструмента воздействия. Ну хорошо, сделаю я вербатим про отмену призывной армии. Что это изменит?

Александр Родионов заметил, что даже идет пародирование документального театра. Раньше вербатим всегда имел значимый повод. Есть, например, в истории такие спектакли, которые мирили города, как «Сумерки» Анны Дивер Смит. Потом произошел скандал, когда Стивен Долдри стал делать свой Body Talk, вербатим о представлениях мужчин о своем теле. Смешно сравнить цитаты из этих пьес. Привожу не дословно. В одной: «Мы не должны убивать! Мы же все люди», в другой: «У меня на ноге сзади родинка. Я совсем забыл о ней, но недавно я увидел себя в зеркало и вспомнил». Это был вызов Долдри всему вербатиму. Не знаю, куда это приведет. Будем разбираться со студентами.

— Какой предмет вы преподаете в Высшей школе журналистики?

— Я веду режиссуру документального театра и работу с актером и персонажем. Это инновационные методы, не классическая школа. Под «персонажем» здесь имеется в виду и реальный человек, которого можно вытащить на сцену, и как типаж в документальном кино, и как образ реального человека, закачанного в актера. Со студентами мы будем делать спектакль с рабочим названием «Робинзон Крузо» про эскапизм, как выжить. Они должны написать истории из своей жизни «Что я делал, когда ничего не было».

— На ваш курс был конкурс, хотя обучение платное. По каким критериям вы отбирали будущих режиссеров-документалистов?

— Все претенденты присылали работы, и все они были довольно слабыми, ученическими, снятыми под кого-то, под телевизор, под формат. Главный отбор происходил на собеседовании. Мы отбирали яркие личности, интересные, не зацикленные на себе, которым интересен мир вокруг и которые транслируют этот интерес к миру. Отсекались шизоидные, невротические, с готовыми матрицами, которые любят слово «духовность», которые идут не в какие-то конкретные ощущения, а в рассуждения о жизни. Набрали очень много – 35 человек. Пришлось мне разделить группу на две части. Кстати, сразу видно, кто в позиции «изнутри», а кто – «снаружи». Один студент вчера рассказывал душераздирающую историю о том, как он расстался с девушкой. Другие должны были задавать ему вопросы. И вот одна девушка спрашивает: «Скажите, а вы вообще любили ее?» Я прервал: «Вы понимаете, что человеку нельзя задавать такой вопрос, потому что это сразу ставит его в тупик. Что он вам ответит? „Нет“? Или: „Да, я ее безумно любил“? Вы должны задать такие вопросы, чтобы через косвенные моменты понять, любил он ее или нет». Конечно, проще задать прямой вопрос, чем расследовать, но это все от лени. Ведь прямые вопросы формулируют, задают ответ и сразу замыкают человека. Так к режиссуре, конечно, нельзя относиться.

— Сейчас вас больше знают как режиссера, идеолога «Новой драмы», чем как драматурга. Продолжаете ли вы писать?