Книга Постановка взгляда. Михаил Угаров о театре, в котором не играют. Лекции, семинары, интервью, страница 247 – Елена Ковальская, Михаил Угаров, Иван Угаров

— А когда спектакли «новой драмы» идут на сценах академических театров с шикарным парадным входом, буфетом и красиво напечатанной к спектаклю программкой – это как?

— Это прекрасно, что к нам неровно дышит Табаков и другие театральные мэтры, но ведь ясно как день, что тут работает не личная симпатия, а принцип модности. Они эксплуатируют то, что стало модным, – и это нормально. Казалось бы, Табаков, Захаров, Розовский – чего им надо от «новой драмы»? Они чувствуют, что мы попали в точку актуальности. «Новая драма» производит какие-то смыслы, при этом естественно, что сливки мгновенно снимаются другими людьми, а люди, производящие эти сливки, губятся. Только самые сильные могут пережить это искушение. Человек становится брендом. Вот братья Пресняковы – очень талантливые люди. Но все, они стали брендом. А бренд – это как одиночная камера, ты не имеешь права из него выйти, а если выйдешь – ты все потеряешь.

— «Новая драма» стала брендом?

— Нет, для этого она слишком большая и разнородная. И это хорошо, что она им не стала. Пока.

Точка неразрешимости

— «Театр.doc» существует уже пять лет, за это время произошла масса событий, например, появилась «новая драма». Как эволюционировала идея документального театра?

— Мы начинали с каких-то простых вещей. Сейчас уже никому не придет в голову делать спектакли про гастарбайтеров, бомжей и проституток. Хотя я считаю, что их мир до сих пор никем не описан. То есть его описали сто лет назад, и эти описания превратились в штампы, которыми все пользуются, не замечая, насколько они устарели. Я сейчас делаю для Театра имени Вахтангова своеобразный ремейк «Преступления и наказания» – с современным сюжетом. И все время утыкаюсь в проклятый образ Сонечки Мармеладовой. Это же чудовищно вредный миф: искать в каждой проститутке страдающую загубленную душу. Никто не пожалеет грязную пьяную проститутку, но зато все сочувствуют Сонечке Мармеладовой. Получается, она украла сочувствие у настоящих, реальных проституток. Существует некий культурный код, который надо все время ломать. И меня это восхищает. Так вот, когда начинался «Театр.doc», мы занялись описанием именно этих групп – во-первых, потому что они были самыми вопиющими, а во-вторых – с них было удобней всего начинать.

— Так в чем же удобство?

— Работа по деконструкции мифа всегда и всем интересна – и авторам, и публике. Но кроме этого здесь есть интереснейшая языковая задача. Это же закрытые группы, где существуют удивительные языковые напластования – как раз то, что надо для документального театра. В классическом театре существует языковая норма, которая не имеет никакого отношения к речи современного человека. В театральный вуз приходит бедный талантливый мальчик из Вологодской области, и его два года колотят по башке, отучая от мелодики его речи, от оканья и т. п. Хотя, по идее-то, ее надо использовать для строительства характера, типажа так же, как внешние данные. У нас огромная страна, которая говорит на одном языке, но в этом языке есть просто фантастические диалекты. Классический театр игнорирует эту особенность. И я не понимаю, почему. В Англии, скажем, я смотрел спектакль про «Битлз», целиком построенный на языковой игре, на их ливерпульском акценте.

— Но вы сказали, что даже вам не придет в голову сегодня ставить про проституток и бомжей. Значит, вы куда-то двигаетесь – куда?