Онлайн книга «Постановка взгляда. Михаил Угаров о театре, в котором не играют. Лекции, семинары, интервью»
|
Почему я начал с этого, потому что прочитал много работ. Я читал и для быстроты ставил значки, и у меня везде стоит «плюс-минус». Почти везде «плюс-минус». Ни одной плохой работы, вот ни одной. Но я с трудом выделил несколько штук. Потому что устал «плюс-минус» ставить. Это проблема, очень серьезная, мы с Мариной Александровной переписку вели тайную и поняли, что нас обоих эта проблема волнует. Притом что вы мне нравитесь очень, мне с вами как-то хорошо… (смех в аудитории) Это приятно, но иногда хочется иметь дело с людьми злыми, поймите только меня правильно. С людьми, у которых есть внутреннее напряжение – гораздо более сильное, чем у милых людей. Которое ему же поможет сделать многие вещи, которые милый человек сделать не сможет. Понимаете? Вот я говорю: бойся и пиши, пиши и бойся, потому что если ты пишешь и не боишься – ладно, это литературная работа, но тогда не рассчитывай, что сейчас нечто выйдет. Хотя рассчитывать никогда нельзя, это как бы подарок уже сверху, не всегда от нас зависит. Дальше. Более конкретно, смотрите, какие вещи происходили. Вот я уже разговаривал с одной студенткой, она написала историю, в которой пять человек рассказывают, какая она крутая. Крута-а-ая, причем в разных интонациях – одни ее ругают, другие костерят, но тема одна – круче не бывает. Очень интересно, но я понимаю, что это этот человек писал. Есть мужской вариант, такой я тоже читал. Помните, мы с вами говорили, что вот в фанатской наивной литературе есть два полюса у начинающих авторов. Один совсем уж примитивный, школьный – когда герой красавец неземной, его все любят, есть некоторые злодеи, но он их побеждает. Дальше школьники становятся старше и пишут героя, который мерзкий, безобразный, его все ненавидят – это такой лайт-вариант Лермонтова, Байрона и прочих романтиков. Герой-негодяй, за которым, однако, вырисовывается образ притягательного мерзавца, который в результате всем нравится. Чуть посложнее путь, но тоже примитивный. Что же делать? Очень просто: не идти ни тем путем, ни другим, просто дать сказать пятерым о вас, вот и все. Самый простой способ, вы и пришли этим заниматься. Мы с вами уже говорили: самое неизвестное на свете – это я. Сам для себя. Мы знаем многих людей, про них многое знаем, определяем их так или иначе, но себя определить – это очень трудно, это и есть самое неизвестное, да? Очень интересно в такой концепции работать, как «Я – тайна». Все хорошие писатели, фильмы хорошие про это: «Я как тайна». Ты ведь пишешь роман не для того, чтобы роман написать. Ты пишешь роман, и в этом романе получаешь ответ на вопрос «кто я?» и очень много узнаешь. Потом пишешь другой, узнаешь другое и всегда остается это «Я как тайна». Вот этого в ваших работах не хватало. «Я – тайна, и я не знаю, как я к себе отношусь». То же касается Другого. Наши студенты снимали интересные вещи, когда какой-то совершенно серый, неинтересный человек делается интересный, потому что он снят как тайна. Режиссер с камерой к нему отнесся как к тайне. Не так: «О, а это Вася, который здесь всегда сидит пьет водку на лавочке, сейчас сниму его, он колоритный». Если за Васей тайна, сразу делается интересно. Почему я многим ставил «плюсы-минусы». Из-за мамы. Постоянный персонаж – мама. Меня это немножко удивило, потому что мне кажется, мама существенна в жизни человека до 19 лет, дальше мы уже своей жизнью живем. Я здесь не вижу несовершеннолетних людей, чтобы так часто ссылаться на маму. Мама сама по себе может быть замечательна, но мама еще и стереотипный функциональный персонаж, мама в культуре лишена своего голоса. За ней закрепилась такая фольклорная функция – теща, мама – ты никогда не услышишь их голоса настоящего. Если только мама не выходит за функцию мамы, что бывает очень редко – либо это трагический, либо уж совсем особый случай, когда мама перестает выполнять функцию мамы и обретает голос, тогда интересно. Но в ваших работах мама, даже находясь в полном конфликте с вами, остается все равно в своей функции. |