Книга Мертвые куклы, страница 107 – Оливия Нортвуд

Когда отец напивался и притаскивал в дом очередную дуру, он сбегал. Проводил в кинотеатре целый день, питаясь начос, попкорном и газировкой, переходил из одного зала в другой, не всегда платил за билеты, спал на сеансах, если уже видел фильм, делал домашнее задание, зарисовки или прятался в туалете, если замечал поблизости кого-нибудь из компании Патрика и Курта. Фильмы ужасов, в которых маньяк в маске по сценарию кромсает всех подряд ножом, всегда напоминали ему о собственной неудачной попытке воплотить кровавую расправу на конкурсе талантов. Сейчас он думал о том дне с улыбкой. Но в самом начале ему прохода не давали в школе. Одним избиением дело не закончилось. После конкурса он еще долго ходил в синяках. Он пытался вспомнить, с чего вообще это все началось. Это случилось до или после ухода мамы? Что их спровоцировало? Его внешний вид или, может быть, инаковость? Ему очень хотелось быть как все, быть частью чего-то, чувствовать принадлежность и нужность, но сколько мальчишка себя помнил, он всегда отличался от сверстников. В глаза бросались внешние отличия: старая одежда, прыщи, худощавость и сутулость, но важнее то, что было у него внутри. Липкая тьма ползла по его венам и артериям вместо крови. Средоточие его одиночества, ненависти, обиды и злости – тьма медленно расползалась от сердца. Казалось, если он порежется, из раны вместо крови потечет черная маслянистая субстанция. Это всегда было в нем. В его словах, движениях, во взглядах и прикосновениях. Непохожесть пугала людей, подспудный страх вынудил маму оставить его. Он же заставлял Патрика и остальных его травить. Когда люди боятся, они или уходят, или нападают. Он уже давно это усвоил.

Весна в этом году пришла несвоевременно. В феврале температура поднялась выше пятидесяти градусов^[13] и больше уже не опускалась. В марте зацвели деревья, а школьный газон покрылся плотным слоем ярко-зеленой травы. Ее косили только возле самого здания и на стадионе, а ближе к забору она вымахала до середины голени, перемешалась с сорняками и луговыми цветами. За забором цвел дикий шиповник, роняя бледно-розовые лепестки на оголившуюся влажную почву, а рядом из земли торчали высокие и прямые стебли болиголова.

Мальчишка сидел на траве, подложив под задницу рюкзак, и рисовал. Он держал блокнот на весу. Пальцы с зажатым в них карандашом болели от напряжения, он постоянно их разминал и придирчиво рассматривал рисунок.

Шаги за своей спиной он не услышал только потому, что сильно увлекся. А когда прямо над ухом раздался девичий голос, едва ли не закричал.

— Красиво. – Она улыбнулась, щеки покрылись румянцем, отчего веснушки на ее молочно-белой коже загорелись ярко, как летящие от костра искры, когда поднимается ветер.

Он закрыл лист бумаги обеими ладонями, выронил наполовину сточенный карандаш и стал озираться по сторонам. В своем личном дневнике он все чаще выражал чувства рисунками, не словами. Он делал эскизы кукол, которых собирался сшить, наброски, изображал кровавые сцены из фильмов ужасов или обнаженных женщин из журналов, найденных под отцовской кроватью, но чаще всего он рисовал ее. И повезло еще, что она увидела именно портрет, а то у него имелись и более смелые рисунки.

Наверное, он выглядел напуганным, пока ждал, что сейчас к ним подойдет Патрик, поэтому она сказала: