Книга Волчий клан – 4, страница 103 – Валерий Муллагалеев

— Кривой получится обелиск, — повторил Кременец.

— Солнце кривое, — сказал я. — И живое. Ты хотел, чтобы первый луч каждое утро тек по обелиску спиралью. С неровными гранями он и будет течь. В каждый сезон по-своему.

Кременец молчал.

— Ты сам говорил: камень раскрывается, как книга, — добавил я. — Так прочитай же написанное, говяжья ты голова.

Он повернул голову к скале, к расколу, снова ко мне. В глазах разгорался знакомый фанатичный огонь.

— Составной камень — ложь, — прошептал он. — Это я знал всегда. Но и прямая грань поперек постели — тоже ложь. Я врал камню, а он упрямо спорил, пока не ломался…

Кременец вскочил и захохотал так, что мужики попятились.

— Несовершенство! Камень сам знает свою форму! Воистину, барон, устами младенца глаголет истина…

Не успел я отреагировать на последнюю реплику, как он схватил уголь и бегом бросился к последнему уцелевшему куску скалы. Из-под сапог полетели комья земли.

Целый час Кременец ползал по камню на коленях. Водил по нему ладонями, щурился, прикладывал ухо, как доктор к груди больного. Только потом начал чертить. Линии выходили кривые, с изломами, похожие на русла ручьев на карте.

Третьяк поглядел на них с сомнением.

— Криво, — сказал он.

— Криво! — восторженно согласился Кременец. — Восхитительно криво! Режь, глиняное чудо. Медленно, чтобы не перегреть.

Третьяк резал двое суток. Кременец не спал, наблюдал за процессом красными глазами. Я это видел, потому что тоже почти не спал — слушал монотонное шипение луча, готовый предупредить, если возникнет неправильный звук.

Камень молчал. Ни звона, ни треска.

Обелиск вышел изогнутый, с неровными асимметричными гранями, сходящимися к острию. В косом вечернем свете грани не блестели, а наоборот, ловили черные тени.

— Клык, — сказал Кременец тоном первооткрывателя.

— Наш клык, — сказал я.

— Красиво, — сказал Третьяк.

Как мы переправляли обелиск через реку и ставили, можно описать отдельной книгой — с матерным названием. Катки, вороты, канаты толщиной в руку, шесть лошадей и вся волость на веревках. Я стоял первым на главном канате. Короче, «Бурлаки на Волге», картина маслом.

Наконец клык встал в гнездо и замер, будто стоял здесь уже тысячу лет.

Ночью Кременец сам высек на обелиске коловрат — на той грани, что смотрела на восход.

Утром первый луч лег на острие клыка и потек вниз, перекатываясь с грани на грань. Каждая неровность ловила свет по-своему, и казалось, что камень постоянно трансформируется. Мужики, пришедшие на смену, стянули шапки. Я снял очки. Глаза резануло утренним солнцем, но я смотрел.

Кременец стоял у подножия, задрав рыжую голову. Слезы прочертили на его пыльном лице две блестящие дорожки.

К вечеру того же дня святилище было готово.

Собралась вся волость. Чуда не ждали, но торжественность момента чувствовали.

Посреди рыжей глины между замком и деревней лежало кольцо из серого гранита в человеческий рост. Восемь проходов разрезали его на равные доли, делая его похожим на Стоунхендж. Ни один камень в кладке не повторял другой. Где-то шершавый скол, где-то грань, гладкая до стеклянного блеска от луча Третьяка.

Под ногами были каменные плиты — мощные, незыблемые, словно фундамент для башни до небес. Они легли так плотно, что в шов не пролезло бы и лезвие ножа.