Книга Волчий клан – 4, страница 102 – Валерий Муллагалеев

А потом монолит лопнул. Без луча и удара, без единого прикосновения. Просто остывал — и лопнул. Поперек, ровно посередине, со звуком, от которого у меня свело зубы.

На этот раз Кременец не сказал «брак».

Он долго смотрел на две половины обелиска. Потом размахнулся и зашвырнул отвес в реку. Гирька булькнула у дальнего берега.

Кременец тяжело сел на камень, поднял к лицу квадратные ладони и стал рассматривать их так, словно подозревал в предательстве и собирался ампутировать.

Третьяк подошел ко мне. Сиреневые огоньки в его глазницах подрагивали.

— Я резал по черте, Георгий Владимирович. Ни на волос в сторону. Что я сделал плохо?

— Ты сделал хорошо, — сказал я. — Плохо сделали мы.

Игорь подошел с доской. На ней в столбик были выписаны дни, последняя цифра обведена дважды.

— За рекой остался один кусок нужного размера, — просипел он. — Дальше порода битая, вся в жилах. Целый камень есть только в казенных каменоломнях не ближе Пригорья. На волах сюда и за неделю не притащат. Через посты, которые нас хрен пропустят.

До полнолуния оставалось десять дней. Арифметика выходила так себе.

— Разберемся, — сказал я.

Я подошел к расколу и втянул носом воздух. Гладкие грани пахли гарью: гранит на них спекся под лучом. А скол пах холодом и глубиной — первозданным природным камнем. Блестки слюды лежали рядами, словно причесанные в одну сторону.

Я поднял глаза на скалу. Отсюда, с берега, было хорошо видно, как ее серую стену пересекают длинные ровные трещины, одна над другой. Как страницы в книге. Раскол на монолите шел туда же, куда и они.

Был у меня знакомый в прошлой жизни — дядя Миша. Кладбищенский камнерез. Пропитой, беззубый, но дело свое знал. Выточил он как-то надгробие на заказ, а потом разнорабочие решили его, надгробие то есть, болгаркой подровнять. Каково же было их удивление, когда гранит треснул. Дядя Миша полчаса крыл их матом, а потом те же полчаса читал мне лекцию за рюмкой.

Кое-что я запомнил. «Гранит, Жора, он нежный, как… как полено! Вдоль колется сам, поперек — только с боем. И не грей его. Нагреешь — лопнет, сука».

Я сел на камень рядом с Кременцом.

— Лука, глянь на скалу. Видишь трещины? Все в одну сторону. Это постель камня.

— Я знаю, что такое постель, барон, — сказал он, не поднимая головы. — Но луч не бьет. Он режет без единого скола.

— Зато греет. Это очень высокая температура, с которой никто раньше тут не работал. Ты режешь камень поперек постели и греешь его. Пока он горячий, терпит. Остывает — и рвется. Туда, куда ему удобно. По твоей черте — не удобно.

Кременец медленно поднял голову.

— Если не спорить с камнем, то грани получатся кривыми.

— Пусть они будут природными. Это соответствует замыслу.

— Обелиск должен быть совершенным, — упрямо сказал он. — Как кристалл, понимаете? Если довести ремесло до предела…

— Ты вбил колышек под обелиск точно на восток. По компасу.

— И что?

— А то, что сегодня солнце встало на ладонь правее твоего колышка. А летом вставало бы левее. Ровно на востоке оно встает два дня в году, Лука. В остальные гуляет по небу.

В погранвойсках я частенько встречал рассветы в наряде. Солнце каждую неделю выползало из-за сопки в новом месте. Эта премудрость передавалась от призыва к призыву, как и традиция разводить новобранцев на спор. То, что солнце поднимается не строго на востоке, для большинства оказывалось откровением (а также потерей денег или хуже того — последних сигарет). Вот так мы рассеивали стереотипы. Правда, не просвещения ради, а ради корысти.