Книга Мифы близкого будущего, страница 199 – Джеймс Грэм Баллард

Припомнилась ему и последняя беседа с молодым главврачом, который выглядел дико утомленным – не столько, похоже, допросами Шеппарда, сколько самим собой и своей профессией в целом.

— …Радикальный подход? То есть вы все еще надеетесь на ее приход в норму? – Заметив, как дернулась щека Шеппарда, Мартинсен взял его за руку и демонстративно грустно опустил голову. – Я сожалею. Она была замечательной женщиной. Мы с ней раньше много разговаривали, почти всегда – о вас.

На его маленькое ребяческое личико наползла улыбка, но теплоты в ней не было.

Прежде чем Шеппард оставил клинику, молодой врач показал ему собственноручно сделанные фотографии Элейн. Она полулежала в шезлонге на больничной лужайке, было лето. Первый призрак той глупо-искренней улыбки уже цвел на ее ярких губах – посмотрите на дантиста, она надышалась собственным веселящим газом…

Совершенно очевидно было и то, что Мартинсену она приглянулась.

Не ошибался ли этот доктор? Не ошибались ли все доктора в мире? Электрошок, сенсорная депривация, лоботомия, галлюциногены – все это было совершенно ни к чему. Похоже, нужно было дать недугу зеленый свет. То, к чему стремилась Элейн и другие больные, было своего рода попыткой исследования. Само патологическое состояние могло быть рассмотрено как некое стремление к построению воображаемого космолета. Разгадка крылась в навязчивой космической идее. Что-то было общее у космической болезни и у «синдрома задержки», проявившегося у настоящих астронавтов в первое десятилетие затишья, десятилетие сворачивания и ухода с повестки дня космических программ наподобие «Аполлона». Могло ли быть так, что идея о путешествии в космос – даже пассивная, почерпнутая из книг, газет, телепрограмм – стала принудительным шагом к эволюции сознания? Что она изначально была подобна заигрыванию с неизведанным, поеданию запретных плодов крайне специфического толка? Возможно, для центральной нервной системы космос не являлся линейной структурой, а был лишь своеобразной метафорой для вечности, для упразднения базовых систем отсчета вроде того же времени, метафорой слишком затягивающей и непостижимой.

Оглядываясь назад, Шеппард понимал, что много лет провел в терпеливом ожидании прихода болезни, втайне даже желая занять наконец свое место в общем психическом космолете. За несколько месяцев до развода первые признаки дали о себе знать: потеря веса и аппетита, пренебрежение работой в архитекторском бюро, боязнь открытых пространств, аллергическая сыпь, возникавшая на коже, обращенной на несколько минут к прямому солнечному свету. Да, он все еще сопровождал Элейн во время поездок в Алгонкин-парк, но почти все время сидел в хромовом нутре кемпера, будто в астрокапсуле.

Раздражение жены начинало расти. Ее пугали его приступы рассеянности, одержимость, с которой он переставлял стрелки часов и создавал безумные, алогичные чертежи-проекты зданий, внезапное увлечение порнографией и вуайеризмом – этот последний зловещий интерес мутировал из его столь же внезапно открывшегося специфического пристрастия к сюрреалистической школе живописи, недоступной Шеппарду ранее ни по складу ума, ни по образованию. Неизвестно по каким причинам он проводил часы, разглядывая репродукцию «Меланхолии и тайны улицы» Джорджо де Кирико, уходящее в искаженную перспективу белое здание с аркадой и круглыми башнями. От Кирико он перешел к пространственным искажениям и прямолинейно-блоковым небесам Рене Магритта, закономерно закончив биоморфной анатомией Дали.