Книга Фиктивная семья для Айсберга, страница 45 – Лина Каро

Она что-то сбивчиво объясняет про звук и бессонницу, а я, сам не зная зачем, киваю на грушу. Ксения колеблется секунду и подходит.

Показываю стойку, поднимаю ее руки к лицу. Сначала она бьет робко, едва касаясь кожи, но я требую сильнее, еще и еще, и с каждым ударом из нее рвется наружу злость, боль — всё, что сделал с ней этот ее муж. Она колотит грушу и плачет навзрыд, не вытирая лица.

Я стою рядом, не утешаю и не лезу. Жду. А потом не выдерживаю.

Встаю у нее за спиной и накрываю ее кулаки своими ладонями. Ее спина прижимается к моей груди, и я чувствую, как она дрожит, чувствую каждый ее вдох. Мокрые пряди щекочут мне подбородок, а запах полевых цветов и соли бьет в голову сильнее любого виски. Кровь стучит в висках так, что я направляю ее удары и не слышу их.

Отойди, Рихтер. Немедленно. Она твоя подчиненная, и плачет она из-за другого мужчины.

Я не двигаюсь.

Когда ее руки наконец бессильно падают, я медленно отпускаю ее запястья, и Ксения поворачивается ко мне. Мокрые ресницы, искусанные губы, огромные глаза, в которых еще стоят слезы. Она смотрит так, что у меня внутри что-то обрывается.

Поднимаю руку и стираю большим пальцем слезу с ее щеки. Кожа горячая, нежная, и она не отстраняется. Тогда я медленно наклоняюсь, давая ей время уйти. Она не уходит: губы приоткрываются, я уже чувствую ее дыхание…

И вдруг она вздрагивает и отшатывается.

Я тут же замираю.

Вот и всё. Доигрался.

Женщина, у которой несколько дней назад рухнула вся жизнь, плачет у тебя в спортзале, а ты лезешь к ней с поцелуями. Молодец, Рихтер. Просто блестяще.

И самое паршивое, что дело не в жалости. Я хочу ее — до темноты в глазах, до сведенных скул. Хочу с того самого дня, как она перевернула мой дом вверх дном. И давно уже не только хочу.

Медленно убираю руку от ее лица.

И тут она сама делает шаг ко мне. Тянется на цыпочках, обвивает руками мою шею, и ее губы, соленые от слез, касаются моих.

На долю секунды я перестаю соображать, а потом во мне что-то срывается с цепи.

Обхватываю ее за талию и рывком притягиваю к себе. Целую жадно, глубоко, без всякой осторожности, будто от этого зависит моя жизнь: слишком долго я сдерживался все эти дни. Она отвечает так же горячо и отчаянно, вцепившись пальцами мне в волосы, и мне становится плевать на Хартмана, на контракт и на правила, которыми я жил. Не помню, когда в последний раз так терял голову. Кажется, никогда.

До спальни мы добираемся целую вечность. На лестнице я снова прижимаю ее к стене и целую, она смеется мне в губы, тихо, сбивчиво, и сама тянет меня дальше, в темноту коридора.

Эту ночь я не забуду никогда.

Как стягиваю с нее эту бежевую кофту, а она замирает и вдруг смущенно прикрывается руками, и я отвожу их, целую тонкие запястья, ключицы, плечо, с которого весь вечер сползала кофта. Как она вздрагивает от каждого прикосновения, будто ее никто никогда так не касался, а потом выгибается мне навстречу. Как ее волосы рассыпаются по моей подушке, а пальцы впиваются мне в плечи. Ее тихий, срывающийся шепот: «Марк…» От звука моего имени ее голосом меня каждый раз прошибает током.

Я всегда держал себя в руках, с любой женщиной. Даже в постели — контроль, дистанция, ничего лишнего. С ней не получается. Я не могу остановиться и не могу насытиться, целую ее снова и снова и не узнаю себя.