Книга Наследник Тумана. Том 2, страница 100 – Сергей Карелин

— Помню. Смутно, но помню, — ответил я, чувствуя во рту фантомный привкус железа и крови.

— Ты тогда гладил меня по голове и говорил, что книги лучше людей. — Алена грустно улыбнулась своим мыслям. — Потому что, если книга плохая, ее можно просто закрыть и убрать на полку. Мы тогда просидели там до самого вечера, пока нас не нашла кухарка.

Я усмехнулся, хотя веселого в этом было мало.

— Это был умный мальчик.

— Злой был мальчик, — мягко поправила она, — но умный. И всегда защищал меня.

Потом она рассказывала о князе: о человеке, который дал нам фамилию и жизнь в доме одного из самых знатных родов Российской Империи, но так и не смог дать настоящую семью. О том, как он иногда заходил в детскую, садился в тяжелое кресло у окна и разговаривал с нами. Спрашивал о занятиях с гувернерами и о нашем здоровье, но говорил как-то сухо, рублеными фразами, будто не знал, как вообще разговаривать с собственными детьми и как показать свои чувства.

— Он приносил мне книги, — тихо сказала Алена. — Всегда хорошие, редкие издания. Не детские глупые сказки, а книги по истории империи, энциклопедии и старые классические романы. Я тогда думала, что это и есть проявление отцовской любви, что он просто не умеет иначе.

— А теперь? Что ты думаешь теперь?

Она долго молчала.

— А теперь не знаю. Все смешалось, Миша. Но я все равно его любила. Даже когда ненавидела за то, что он позволял законным детям издеваться над нами. Даже когда понимала, что он обладал властью защитить нас открыто, но не сделал этого ради «сохранения лица» и репутации рода.

Я понимал ее. При этих воспоминаниях память Михаила Рощина отзывалась внутри глухой, застарелой обидой. Я, человек из другого мира, пытался анализировать эти чувства отстраненно, но не получалось. Я и Койот стали одним целым. И теперь его сестра стала моей сестрой. И его боль моей болью.

— Я пока не понял, что сейчас к нему чувствую, — сказал честно. — Злость точно есть. Глубокая обида тоже. А дальше… Не знаю. Слишком мало времени прошло.

— Ты хотя бы говорил с ним в клинике.

— Да.

— И что он тебе сказал?

Я не стал рассказывать ей все, подтверждать давние догадки. Про завещание, про то, что старик решил передать власть над родом мне, бастарду-проводнику, в обход всех законов и традиций. Это не то, что ей нужно было слышать сейчас.

— Сказал, что слишком поздно осознал свои ошибки, — произнес я, глядя ей в глаза.

— Это на него похоже, — печально заметила она. — Понять все, расставить по полочкам, но сделать это тогда, когда уже ничего нельзя исправить.

Утром восьмого дня нашего заточения мы по привычке завтракали на кухне. Мара получила свою законную порцию крупно нарезанной сырой говядины и была почти довольна жизнью. Почему почти? Ну, она искренне считала, что мяса в принципе не бывает «достаточно», его бывает только «мало» или «очень мало».

В соседней комнате работал телевизор, который я включил больше для фона, чтобы хоть как-то заглушить давящую тишину, и экран которого можно было видеть через открытую дверь кухни.

Сначала шли обычные утренние новости. Диктор рассказывал об обострении ситуации на восточных рубежах из-за очередных столкновений на границе с Китаем, о длительном заседании Государственного совета и сезонном повышении цен на зерно. Все как всегда.