Книга Горицвет, страница 69 – Диана Чайковская

Она торопливо вышла за порог и хотела было направиться к себе, но у лестницы поймала Лихобора. Неужто подслушивал, да ещё и сам? Нет уж, лучше не расспрашивать, не заговаривать вовсе. Сольвейд нарочито медленно и величаво прошла мимо, стараясь изо всех сил скрыть волнение.

— А ведь я предупрежда-ал, – бросили ей в спину.

Она завернула за угол и полетела. Замелькали резные кружева, лучины, окошки – и соколы. Опять! Как же они ей надоели! Один другого краше! То улетают, чтобы предать, то кружат и хищно улыбаются, надеясь, что она оступится и опозорит себя.

Сольвейд вбежала в свою светлицу и рухнула на мягкую постель. Из глаз полились горькие слёзы – отчаяния, потерянности, тоски по родному краю и боли от предательства. Пусть она не любила мужа, но уважала его и его дом. Уважала, хотя терем душил её и глубоко внутри тлело презрение. Люди здесь ели и пили то, что добывали им другие, пользуясь правом сильного, но была ли в них самих сила? Кровь – не водица, а всё ж вымывалась быстро, если судить по боярам и упитанным купчихам. Эти крысы затерялись меж гридей и витязей, надеясь, что никто не заметит, сколь трусливы и мелочны их души.

Ни моря, ни ветра, ни воли – только узкие рубахи и уставы, которые нарушали поголовно все. Сольвейд сорвала с волос багряные ленты, разорвала руками золотистый подол и утонула среди покрывал и шкур. Хватит соколов, уж больно сильно слепят золотом, режут перьями, лишают покоя. Довольно!

В ту ночь ей снились ладьи, сражающиеся с морскими волнами, перестуки щитов и копий, нечеловечья рука, что сжимала молот, и волчий вой, что доносился из подземного мира, стелясь по жухлой листве и солёным волнам.

На пиру он чувствовал себя чужим. Гридница виделась ему с двух сторон: на первой лился хмель, золотилась радость, улыбались девки и молодцы, пахло пирогами, репой, похлёбкой и ягодами, а на другой рыдали, стонали души, заточённые в этих стенах. Те, что заплатили жизнями за этот пир, за те же пироги и скомороший смех.

Не зря над потолком нависали две плачущие старухи. Их слёзы лились прямиком в кубки, орошали румяный хлеб, светились на людских щеках и рубахах, подобно дорогим каменьям.

До безумия хотелось пить. Воислав вливал в пересохшее горло мёд и вино вперемешку. Жаль, не было речной воды – не той, что подносят в чашах, а той, которую черпаешь ладонями, вылавливаешь капли из-под бурных волн и набираешь побольше, чтобы проглотить, а затем подставить лицо ветру.

С горечью вернулся он в гридницу и увидел, что заместо человеческих лиц теперь – звериные. Они жадно рвали печёную свинину и курятину, расхватывали пироги, миски с похлёбками и пытались проглотить как можно больше. В какой-то миг Воислав протянул руку к репе – и увидел заместо её кусков чьи-то кишки. Они сжимались и разжимались с чавканьем, брызгали кровью и чёрной гнилью на полотно. Он прикрыл ладонью губы, стараясь сдержать тошноту. Горечь прокатилась по горлу.

— Княжич, – голос Сольвейд донёсся сквозь густой туман, – о чём ты думаешь?

Сказать ей или не стоит? Вряд ли поймёт. Она не была на войне, не переживала те же муки, что и он. Её плечи хрупки, а в очах навсегда застыло льдистое море. Помнится, Воиславу говорили, будто у конунгов ратное дело знают все, и дети и женщины – тоже. Дикость! В княжестве подобное не стерпели бы.