Книга Горицвет, страница 56 – Диана Чайковская

— Видать, не только нас сожрало. Как странно!

— Почему? – холодно спросил он. Вникать в эти россказни желания не было, но Горяна, судя по всему, жаждала поделиться догадками.

— Раньше изнанка приоткрывалась только в праздники, – принялась объяснять она. – Или по воле могучих прях, но никак не сама по себе. Не бывало такого, чтобы…

Тут её перекосило. Отчаяние, ужас и злость заиграли в очах все разом. Горяна опустила голову и тихонько застонала. Кажется, она что-то поняла, и это её не обрадовало. Наверняка ведьминские козни и прочая чертовщина, которая не прекращала множиться.

— Господи помилуй, – Андруш перекрестился.

— Не поможет, – Горяна почти прорычала это, распрямляясь в седле. – От гнева пряхи тебя никто не спасёт, хоть полынью с ног до головы обвешайся.

— Никто не властен над людьми, кроме Бога. – О, сколько раз ему приходилось повторять эти слова, чтобы убедить тёмный народ, прятавшийся по деревням! Горяна тоже слушала, да всё никак не могла уверовать. Ведьма, что с неё взять!

— Помолчи. – Её губы сжались тонкой полоской.

Андруш пожал плечами. Путь продолжался. Витязи пытались веселиться и шутить – выходило скверно: у каждого второго находился умерший брат, искалеченный сват или пропавший сын. Горяна на следующем же привале начала трудиться: заговаривать раны, собирать травы для настоев и утешать. С последним, правда, лучше справлялся Андруш. Девка не умела слушать – норовила поспорить или злилась. А уставшим людям-то не ругань надобна, а покой да пара ободряющих слов.

— Кто мне брата вернёт, а? – вопрошал поседевший витязь. – Ай, мне бы радоваться! Он ведь к Перуну ушёл, наверняка празднует да потешается надо мной, но тут, – он прижал кулак к сердцу, – всё жжёт и жжёт.

— Твой брат ушёл с честью, – как можно ласковее заговорил Андруш и легонько коснулся плеча, закованного в железо. – Он пал смертью храбрых, к тому же это был его выбор.

— Все так говорят! – возмутился другой. – Выбор, честь, смелость – то, конечно, славно. Только я всё думаю: ценнее ли оно жизни?

— За такие вопросы я бы тебе руки обрубил месяц назад, – хмыкнул первый витязь. – А теперь и сам спрашиваю себя. Что же, не потому ли княжич сдался? Не захотел умирать раньше времени.

— Княжич не трус, – возразил третий. – Он за нас просил перед ханской мордой. Говорил, мол, делайте со мной, что душа желает, а люд не трогайте.

— Эка невидаль! – воскликнули оба витязя разом. – Не хочешь же ты сказать, что он за нас испугался? Это уж совсем смешно!

— Милосердие не чуждо всякому, – неохотно возразил Андруш.

Обелять Воислава он не желал – тот жил, не зная ни меры, ни страха перед Господом. И всё же что-то не сходилось: где статный, гордый княжич – и где тот, о ком они говорят? Первому бы духу и разума не хватило опустить меч – вязнул бы в своих ненасытных пороках, пока не задохнётся. А второй представал перед Андрушем умудрённым воином.

— Милосердным в рати не место! – отрезал первый витязь. – Я и сам подумываю уйти, а то сердце… ай! – и махнул рукой, мол, чего объяснять-то.

— Милосердие – то немногое, что отличает нас от зверей, – покачал головой Андруш. – Ежели все люди станут биться друг с другом до последней капли крови, то никого в живых не останется на радость воронам.

— И то верно! – хохотнули в ответ. – Только войску нужна твёрдая рука, а не плач ребёнка!