Книга Горицвет, страница 28 – Диана Чайковская

Сольвейд не без труда скрыла удивление. Ой ли? Кто, как не теремные, знают, что безвестие – хуже дурных вестей? Живёшь подвешенная, кусаешь руки, готовая любому гонцу щедро заплатить. Только не дойдут – сгинут или откажутся вовсе.

— Хорошая у него доля. – Сольвейд высоко подняла голову. – Славнее я не видела.

Чернавка нахмурилась. Вторую седмицу она начинала разговор о Воиславе, о сглазах, что легли на него, как шёлк на девицу, а затем вплетала в речи Лихобора. Только не на ту напала. Сольвейд сразу поняла: щедр княжич, подкупил старуху. Ну и пусть. Прогонять её ни к чему. Приведут другую, такую же, ну, может, помоложе. А слова будут всё те же.

— А я – видала, – заговорщицки выдала чернавка. – Старшому на роду написано стать великим князем и топтать вражеские земли: королевство – одним сапогом, степняков – вторым. А там и до этих, – она махнула рукой, имея в виду, видимо, заморскую империю, – бешеных и пустынных, руки дотянутся.

— Загребущие, словно звериные лапы, – усмехнулась Сольвейд. – Как бы его самого не потоптали, а то ведь знаешь, как оно бывает. Хозяин – с возу, а воз – пропал. Так у вас говорят?

— То слабый хозяин! – возразила старуха. Её так тряхнуло, что аж седые косицы колыхнулись. – А у нас славный будет, щедрый!

— Что ж ты князя раньше времени в домовину кладёшь, – пожурила её Сольвейд. – А если скажу кому, а?

Чернавка тут же выронила гребень и упала на колени с причитаниями. Оговорилась! Ну да с кем не бывает – стара уже, оттого и голова не так ясна, как раньше.

— Не бойся, не скажу, – смягчилась Сольвейд. – Только не сватай мне больше Лихобора. Я всё-таки мужняя жена, а второго брать не стану.

Оправданий Сольвейд не желала – знаком наказала выйти. Слёзы старухи её неплохо повеселили. Хотя бы в страхе она не притворялась, чего нельзя сказать об остальном.

А что бы сталось с Лихобором, предложи ему Сольвейд стать вторым? Не полюбовником, а мужем, но с оговоркой: уступай, мол, Воиславу, считайся с ним, ведь первый тут он. О, страшно представить! Тогда княжич наверняка ударил бы её или взял бы силой, несмотря ни на что. Точнее – попытался бы.

Сольвейд принялась перебирать синие бусы и думать. Надо было делать что-то с буйным нравом княжича, с пылкостью, которую он расточал чужой жене. Она текла по коже, как лава, которую Сольвейд приходилось видеть издалека. В переливы Пламень-рек всякий конунг уводил своих людей подальше и наказывал держаться возле воды.

Луна качнулась, дрогнуло звёздное покрывало, словно приподнимая полог. За порогом послышались шаги. Неужели Лихобор? Нет-нет. Рука Сольвейд потянулась к белоснежному рукаву, за которым был припрятан нож. В дверь постучали, не сильно, но настойчиво.

— Княжно? – раздался голос стражника.

— Славного вечера, – отозвалась она. Пальцы нащупали рукоять и вцепились в неё изо всех сил.

Дверь приоткрылась. Стражник низко поклонился и заговорил:

— К тебе тут какая-то девка просится. Говорит, у неё есть вести от твоего мужа.

Сольвейд облегчённо выдохнула. Гора свалилась с плеч! И всё-таки нужно что-то сделать, пока Лихобор окончательно не запугал её.

— Впускай, – повелела она.

А сама высвободила руку и растянулась на лавке, величаво расправила плечи. Запели заушницы с льдистыми каменьями, зашуршала рубаха. Сольвейд только теперь поняла, до чего же славно переливаются жемчуга в золотистом свете лучины. Пожалуй, ради таких тканей и шитья действительно можно убить. Не стоит, конечно, но – можно.