Книга Терновий путь, страница 72 – Диана Чайковская

Собрала Акулина цветастые ленты, бусы, украсила сверху сушёной калиной и земляникой, а затем завернула в узелок и хотела было к Ворскле отправляться, как кто-то едва слышно постучал в дверь три раза.

— Кто там? – спросила строгим голосом. Знала: не станет добрый человек поутру красться, как вор.

— Весточка от панны Прасковьи! – послышалось снаружи.

Делать нечего! Перекрестилась наспех, открыла дверь и увидела лохматого, серого бесёныша со свинячьим рылом и крысиным хвостом.

— Панна просыла передать, – запищал он, – што беда от нашего города тянется. Корни там искать надобно и лучше вдвоймо! – и ухмыльнулся криво, обнажив клыки.

— Передай панне, што беда от дуба-верторуба летыть, а выпустыл ту беду тот, кто в городе и впрямь сыдыть и паны наши ему в ногы кланяются, – отозвалась Акулина. – А до Красного Гая я позже поеду. Обожду пока.

Бесёныш кивнул – и ускакал за оплетень на четырёх лапах. Вот ведь напасть, тьфу! Она отвернулась и поплевала через левое плечо на всякий случай. Вспомнила про русалок, нахмурилась, проверила узелок и красный угол: всё ли в порядке, не попортил чего бесёныш. Посуровели лица на иконах, засопел угрюмо домовой, недовольный нежданным гостем.

— Не крывысь, дидо. Надо так, – Акулина попыталась было утешить его.

Ей самой не нравилось, что придётся поякшаться с Прасковьей и её помощничками. Грех то большой, век не отмолишь! А полые тела в поле и проклятье на лице матери чёрной земли – ещё хуже.

Понесла Акулина дары русалкам, бросила в Ворсклу и спешно отвернулась, слыша, как несколько пар рук раздирают ткань и хватают, что попадётся. Нечисть – что с неё возьмёшь? Теперь придётся круг по деревне сделать, обойти её от криницы до кладбища и к себе вернуться прежде, чем в церкву зайти. А то ведь обидятся и русалки, и поп Михайло, не посмотрят, что спина больная, да и колени не те, что раньше.

Эх, вёсны-вёсны! Какие медовые были, песнями наполненные, бурлили хмельным варевом, и капал на алые губы ягодный сок, а за ним – жаркие поцелуи и гуляния до полночи, пока солнце ясное спит вместе с ангелами и прочими святыми. Теперь-то спокойнее, холоднее на сердце, лишь временами в воспоминания утягивает. Но и то понятно: всякой ведь бабе охота вспомнить жар купальских костров, шуршание наваленной соломы и далёкий нынче шёпот, полный страстных лживых обещаний, мол, украду, уведу от старухи-ведьмы, и будешь моей. И где они, те обещания? Развеялись в осеннем воздухе, выкупались в жухлой листве – и истаяли в белёсом тумане.

Лишь Килина права оказалась, ну да то совсем другой сказ.

Полые, набитые соломой, с чёрными потёками гнили на рёбрах. В этот раз – двое.

Акулина уже не пыталась рассмотреть лица – сразу наказала тащить за церкву и жечь, чтоб один пепел остался. Покачивали головками багровые маки, торопливо бежала по полю мышка, звенели вдали колокола, на службу созывая, пригревало солнце, решив прокатиться по деревне отголоском бабьего лета. Оттого на костёр сбежалась детвора, зыркая любопытными глазёнками. А за ними – матери с криками, мол, а ну креститесь и молитесь, а то не будет добра.

— Што оно такое, баб Кылыно? – Панас недоумённо глядел на кострище. – Никогда не выдив, штоб люды так быстро горилы и сгоралы за одну ночь.

Что правда, то правда. Телу людскому, чтоб полностью прогореть, да ещё посреди осени, времени побольше надо.