Книга Терновий путь, страница 70 – Диана Чайковская

— Ну што там? – нетерпеливо спросила Акулина.

— До тебя мертвячка ходыла? – угрюмо отозвалась Прасковья. – Та, што дытя понесла и в бани повисылась.

Это что же, Дарья-то наворожила? Говорила ведь о беде какой-то, аж пеплом всю деревню укрыло.

— Ну ходыла, – пришлось признаться, хоть и неохота вгрызалась в рёбра. – Говорыла про беду страшну, про коней. Пеплу насыпала.

— Пеплу! – воскликнула Прасковья. – Отож оно! – и подняла вверх палец, вычерненный углём. – Про имя беды не сказала, а надо было спросыть! Можеть, и отогналы б…

Поскрипела она зубами, поругалась по-ведьмински, всех бесов кляня, а святых хуля, шикнула на домового, что выпрыгнул было из-за печи, и только после, едва-едва переведя дух, выдала наконец:

— Война на людей идёть, кровава и страшна. Брат брата резать будеть, пока обоих Бог не заберёть. А можеть, и не Бог, тут уж не скажу.

Катилось румяное яблоко по глиняному блюдцу, очертило круг, очертило другой, а затем выхватила его Прасковья и надкусила. Такая досада плескалась в её оке, что хоть за околицу беги и диким зверем вой. Осенний ветер заглянул в хату – да и вылетел оттуда сразу, не желая иметь ничего общего с противными бабами.

А они сидели и вместе думу думали. Теперь уж ни о какой вражде речь не шла. Все деревни гнилью накроет, кровью вымоет – и поминай, как звали. Прасковья и так, и эдак в воду глядела, а после плевалась, садилась за стол и жевала, кривясь, то яблоки, то мясо, то пироги со смородиной. Акулину тоже угощала, только желание пропало – всё досада треклятая к рукам прибрала.

— Пустоголовы солдаты, без крови, с гнилию в грудях, – шептала Прасковья, – поднимуться с усех полей и пойдуть в бой. Земля, што породыла их, сама ж кровью умоется.

— А если кажного выкопать и спалыть? – она не сдавалась. Тлела в сердце надежда, что и это зло преодолеть удастся.

— Нарожаеть новых, – выплюнула в ответ Прасковья. – Прокляв кто-то нашу матинку-землю, сылу страшну выпустыв с той стороны. Да што тут тайну делать! Сама подумай, кто такым колдунством грешить.

Думать тут и впрямь нечего, даже яблоко по блюдцу катать не стоило. Не под силу такое ни Прасковье, ни знахаркам из окрестных деревень, да и кто в здравом уме войну призывать-то станет? Только тот, кто выше их всех стоит и о другом помышляет – не о деревнях среди полей и чащ, а о новых землях, наградах и большой наживе.

— Напоролысь на лыхо! – Акулина стукнула кулаком по столу.

Звякнули крынки и блюдца, дрогнули пироги, полетело на пол надкушенное яблоко, но Прасковья на то не поглядела – все думы её кружили далеко, летали журавлями и голубями вокруг родных земель, нет-нет да касались города, что высился над ними всеми каменным големом.

— Вот што, – заговорила наконец, – я у своих розведаю, што оно и откудова нить тянеться, а ты – у своих. Весточку спозаранку прышлю, прымы, будь добра, и росскажи, што узнала. А там поглядым.

* * *

Кричали пичужки, кружили в дубовых кронах синицы, била хвостом сорока, затаившись среди округлых ягод калины. Поскрипывала телега, ползя по наезженной тропе. Акулина сидела, сгорбившись от мрачных дум, от слов ведьминых и очей, что то и дело пытались подглядеть в будущее. А там – сон, Дарьей треклятой навеянный: груда гнилых трупов, плач и земля, покрытая пеплом. Вертелся он в голове и так, и эдак – и чем чаще, тем хуже.