Книга Терновий путь, страница 67 – Диана Чайковская

Шла Акулина назад, хмурая и сгорбленная сильнее прежнего. А по улицам вперёд неё полетел слух, будто откопали батраки упыря, что обещался встать этой же ночью, а затем перекусать всех, особенно детей. Бабьё подняло плач, свекрухи принялись поучать девок, матерей молодых, мужики снова рвали ветви несчастной осины, закрывали створки с такой силой, что аж уши резало.

«Тьфу!» – только и подумала Акулина.

Хлебом не корми, дай лишний раз постращать осенью, лишь бы шуму навести и от тоски избавить. Им-то, пожалуй, и весело, а ей – работа и беспокойный сон, пока не станет понятно, упокоился мертвяк или нет.

Проходя мимо околицы, глянула Акулина на размытую дорогу, на лужи, по которым ехать – что лошадь калечить, и поджала губы. Что ж, значит, не время в гости к Прасковье наведываться! Надо будет – высохнут тропки, уляжется ветер, развеет марево. Да и что она, ведьма треклятая, скажет? Не признается же, мол, простите, соседушки, я эту порчу навела, решила поля подпортить и мертвяка неведомого поднять к Дедам Осенним, не-ет! От Прасковьи добра не жди.

Опускался тусклый вечер, ложился клочьями тумана на деревенские улицы, прятал в листве домашних духов, что шушукались меж собой. Наверняка тоже весточку разносили. За церковью заполыхало кострище, такое, что поп Михайло чуть службу не прервал – бросил недобрый взгляд на Акулину, получил в ответ лёгкий кивок и продолжил молиться ещё сильнее:

— О, Хрыстос, Дива Мария, радость Божа, защити нас от всякого зла, от духов нечистых, от ворожок, што покоя не дають душам хрыстыянськым! Аминь!

— Ами-инь! – затянул дьяк, служивший при нём.

«Динь-динь-бом! Динь-динь-бом!» – зазвенели колокола.

— Аминь, – тихо произнесла Акулина.

Суровые лица святых глядели на неё с икон и вещали о Страшном Суде. Вещали, правда, уже которую осень, с малых лет, да и до того, ещё при казаках и Сечи. Им, пожалуй, тяжелее жилось – простой-то человек в золочёной раме стоять не будет. Но лучше так, бросаясь в пламень жизни, чувствуя её во всей полноте, с гуляниями, похлёбками, хмелем и теплом, чем в сырости, на чёрном хлебе и воде. Хорошо хоть поп Михайло то понимал и не требовал поститься строго – лишь на девок косо смотрел и журил иногда за то, что вечерами у солдатки в хате собираются с гурьбой хлопцев.

От церкви люд расходился в разные стороны, не останавливаясь. Зловещий туман висел в воздухе молочным паром, нёс запах гари. А страшнее всего то, что тянуло палёными листьями и жжённой соломой, а не плотью. Аж сердце в пятки уходило. Неправильный мертвяк! Не по обычаям заложенный!

Хоть тресни, а уши востро держать надо.

— Рука! Рука!

Недели не прошло после того костра, как откопали мужики в поле полую руку, без вен – лишь сухоцветы из запястья торчали. Особо любопытные вскрыли кожу косой и ещё больше устрашились: не было там ничего, кроме трухи, соломы и пожелтевшей травы.

Акулина стояла на краю поля, мрачная и готовая то ли батраков поколотить, то ли взять осиновую палку и погонять ею попа Михайла, чтобы всё поле с кадилом обошёл. Сколько их там, нехристей, лежит? Вот ведь напасть!

«Не лютуй, ну! – стала успокаивать себя. – Сама знаешь, куда стёжка ведёть».

Ни при чём тут поп Михайло, да и святая вода – что мёртвому припарка. Поскрипела зубами, нехорошим словом помянула больную спину и решила наконец: