Книга Терновий путь, страница 41 – Диана Чайковская

Поздний вечер перетекал в ночь, что нет-нет да скрывала насупленное лицо попа Михайла. Акулина нутром чуяла: злился он страшно, вот-вот с языка злые речи вспорхнут и разлетятся на её же горе. Хотела помочь – а вышло ещё хуже. Кто ж знал!

— Развела тут бесовщину, – вот и началось. Заговорил он поначалу тихо, с хмыканьем, а дальше всё смелее, всё ядовитее: – Всё ворожишь, нечысту сылу манишь, от оно и ходыть тут, а если б Бога в грудях держала, то и не сталось бы ничего. Всё то от ведьм идёть, от вашего роду. Покайся, а то будеть хуже! – погрозил он уже не в шутку.

Акулина и на сей раз сдержалась. Не нужно нынче с ним спорить – не поймёт, а то и вовсе яростью займётся и вспыхнет, что сухая листва в костре. Перекинула на него Надька свою злобу, и давит она на поповские плечи, вьётся у креста, жить мешая, просит, чтоб скинул, оттого и речь кажется далёкой от веры Божьей. Даром что про Бога – зла-то в ней столько, что хватило бы целое поле потравить.

— Людей губыш бесам на радость, от веры отводишь. Скоро вся Терновка через тебя до пекла полетыть! – в очах попа залезла такая чернота, что Акулина невольно вздрогнула и отвернулась. Неужто его самого нечисть терзала?! – Не надо нам такого! Сбырайся и иди, кудой очи смотрять, пока хату не спалылы, а тебя саму в холодную не кинулы. А то ж возьму, напишу туда, всё как надо, штоб прышлы, забралы, – и прицокнул языком. – Не будеть тобе тут жизни, не буду спокоя за то, што сама людям жить не даёшь, баб от мужей отводишь, проклёны сыплешь, скотину и жито губишь вместе с бесами. То тобе кажеться, што мы ничего не выдим, а вон мужики всё выдилы! Говорылы, што ты молоко у коров забираешь, волком скачеш по ночи!

И он туда же! Раньше Акулина посмеялась бы, мол, мало ли чего говорят. Послушаешь – и не в такое поверишь. Людям лишь бы языками почесать. Но теперь на неё такая тоска напала, что охота и впрямь выть. Заворочался в горле острый ком, зашевелилась под рёбрами обида на всех – на попа Михайла, на Надьку неблагодарную, на люд деревенский, что и за помощью прибегает, и чурается её. Тяжело ведь людское презрение на себе тащить, одной в котле этом вариться и не помнить, когда доброе слово слышала, да не из страху сказанное, а от чистого сердца.

Острый месяц вынырнул из-под кудрявых туч, высветлил покрасневшее от злости лицо попа Михайла, казалось, ещё немного – и пар из ноздрей пойдёт, как у здоровенного быка. Махнула на него рукой Акулина и свернула с тропы, попетляв к себе. А он и не заметил! Пошёл дальше, брань по траве рассыпая, клял и её, и деревню, не скупясь на слова, обещал аж до города дойти, чтобы всех их тут повязали и на каторгу за безбожье отправили.

Осталась Акулина с тоской и грустью один на один. Говорила ведь старуха Килина, мол, не жди от людей благодарности, не надейся, что будут принимать с теплом, – готовься лучше, что навесят всякий грех, всякую беду свою, что к ним прицепилась и не отпускает. Оно ведь проще, когда хоть в мыслях и на словах можно на другого человека своё перевести и отмахнуться, мол, то не я мужу плешь проела и в могилу свела раньше времени, то нечисть и знахарка, то не пощёчины дитятко от дома увели, а злой дух. Так оно было и так будет, пока сама река времени не сменится, сама жизнь шкуру наизнанку не вывернет, оборотившись трижды.