Книга Терновий путь, страница 39 – Диана Чайковская

— А оно так буваеть? – она стала ему вторить. – Штоб мёртвый к живой ходыл и с живой жил?

Вспыхнуло белым, да так, что Акулина отступила и прикрыла очи. Взмыл перелесник пламенем к звёздам, обернулся пятном среди небесного покрывала. Только вот Надька вместо того, чтобы перекреститься и выдохнуть, зарыдала и стала крыть весь свет такими словами, что аж уши привяли.

— Да што ж ты лезешь не до своего дела, ведьма старая? Да што ж не ймётся тобе?! Был у меня сын – и того забрала! Явылася пугалом, напугала, а мне што?! А ну вертай его!

Моргнула Акулина, протёрла глаза, глянула на Надьку – а та уже кочергу взяла, всякий стыд позабыв, и пошла на неё, сыпя руганью и проклятьями.

— Вертай! – кричала. – А то завтра хату твою проклятую спалю и саму жандармам отдам, штоб знала, как чесным людям головы дурить! Ведьма старая!

Ой дурёха! Ей бы радоваться, что перелесник сам улетел, так нет! Забыла Надька саму себя, тронулась умом и, видать, не будет теперь от неё спасу. Вздохнула Акулина, бросила в неё щепотку полыни, приговаривая:

— Как муж к жене ходыть, как Иисус до Богоматери ходыть, так и ты, Андрийку, приходи до Надьки, до матери, што кров от крови твоя.

Замерла Надька, в очах её блеснула – вот ведь смех, а! – надежда. Вот и славно, вот и хорошо, пусть думает, что заговор, придуманный за пару мгновений, сработал, пусть живёт с этой надеждой и не задумывается, что простые знахарки не умеют могучую нечисть одним махом призывать и уж тем более ей наказывать. То ведьмино ремесло, чёрное и грязное.

Воспользовавшись её замешательством, Акулина пошла прочь, не забыв трижды поплевать через левое плечо. Так оно вернее будет. Ох, бабьё неразумное и неблагодарное! Сдался ей тот перелесник, даром что сын единственный – дочерей вон сколько! Лучше бы к ним в гости наведывалась, может, и ум не растеряла б.

Ругалась-ругалась Акулина, все силы извела и еле до дома доковыляла, а там сразу провалилась в сон как была: в мужском наряде. Разве что сапоги скинула. А чутьё даже там, на изнанке мира, подсказывало: не конец это, вернётся гадёныш, ибо знает – ждут его здесь, сильно ждут, всю душу в это желание вкладывают – оттого оно и сбылось.

А затем и сам Андрейко явился, с чёрными очами, без тени за спиной, без хребта – и сказал:

– То не просто дух, а я сам. Она, матинка, ждала меня, кажный день плакала, а я не хотел на чужой земле лежать, под чужие голоса помирать, потому став искрою и ка-ак полетев! Полетев, баб Кылыно! Сроду не летал, а тут взял и полетев, што тот голуб!

Во взгляде его мелькнуло такое восхищение, что Акулина поневоле открыла рот, а сердце её смягчилось. Жаль, язык у неё заплетался, и нельзя было сказать, мол, ты, Андрейко, убиваешь её, силу тянешь и лучше бы тебе улететь за леса, за горы и не появляться больше.

Не смогла. А Андрейко снова рассыпался снопом искр. Полетел, видать, по другим делам, в сны молодых девок и чужих невест. Нечисто – что с него взять! Даром что сердце доброе сберёг.

Воротился он следующей ночью. Увидев знакомые до боли украшения, Акулина скривилась и позвала попа Михайла. Пришлось растолковывать ему про перелесника, про слишком крепкую связь между сыном и матерью, про проклятье, которое эта самая связь породила.

— Если не поговорыть с ней, будеть лыхо, – коротко закончила она. – Со мной не говорыть, то попробуй ты, слуга Божий.