Книга Терновий путь, страница 37 – Диана Чайковская

* * *

Не горела свеча в хате Надьки, не пах защитной полынью оплетень, но то бывает, мало ли, может, так уработалась, что не осталось в ней сил. Акулина неспешно приблизилась, окрикнула:

— Агу-у! Надько!

Тягучая тишина повисла в воздухе. Злое предчувствие колыхнулось в сердце, только Акулина знала: нет ничего проще, чем силу нечистую винить, даже если Надька заснула или вовсе засиделась у соседей.

Миг-другой – и дверь отворилась. Встала на пороге Надька, с сединой в пшеничных волосах, с опухшими очами, в рубахе, украшенной красным шитьём. А на шее её сверкали бусы, дивные, странные, те, что и на ярмарках не бывают.

— Чего припёрлася? – она насупилась. – Ночь на дворе. Ступай собе!

— И ты будь здорова, – хмыкнула Акулина. – Случилось чего?

Бывало и так, когда всякая баба выливала злость на чужих, не от великого ума – от великого горя или тяжёлой беды, что висела на плечах и не давала свободно вздохнуть и распрямить спину. Акулина к тому привыкла – на неё, знахарку, многое выливалось, особенно по молодости.

— Ничего не случилось! – тут же нашлась Надька. – Ступай, говорю! И не прыходь сюда больше, а то до попа пойду и нажалуюсь, штоб на тебя управу нашёл.

И так хлопнула дверью, что аж солома на крыше зашумела. Что ж, не желала её видеть Надька – значит, и впрямь в хате завелась нечисть. Да и в церкви её давно не видели, не ходила она ни на утреню, ни на обедню, ни на вечернюю службу.

Покрутилась Акулина у оплетня, посмотрела на закрытое окно – и притворилась, будто уходит прочь, а сама зашла за дуб и решила последить до ночи. Мало ли, может, к Надьке в гости ходит кто или хату изнутри злые пляски сотрясают, едва закатное покрывало чернеет и звёздами сменяется. Нечисть-то всегда видно, а если не видно, то слышно.

Распахнула ночь несколько крыльев разом – вороньи и совиные. Ухало у перелеска, агукали мавки, рассыпался лунный свет по Ворскле, завораживая и маня случайных путников. Только не бывало таких в Терновке! А свои под лунным серебром не ходят.

Акулина сидела на траве, держась за крест с полынным оберегом и переплетая молитву с заговором, как было заведено ещё до появления прадедов. Долго стоять тяжело – тело-то не железное, не выдерживает, а вот посидеть, поглядеть можно. После Купалы-то нечисть не так бушует, к околице нос не суёт, разве что от дикой жажды и нужды, ну на то всегда Божье слово найдётся.

Не обмануло Акулину чутьё. По небесному покрывалу неслась стрелой огненная звезда, тихо-тихо, осторожно, скрываясь среди туч. А как спустилась ниже, коснувшись деревьев, то и вовсе стала ещё меньше и рванула искрой в дымоход Надькиной мазанки, оставив после себя белёсый сноп.

«Перелесник!» – Акулина невольно перекрестилась и пошла побыстрее прочь, пока явившаяся нечисть не заметила её.

Вот тебе и Андрейко Боголюбко, вот тебе и вернувшийся сын! Ясно теперь, отчего Надька погнала её прочь – не захотела, чтобы кто-то увидел, как родная кровиночка появляется посреди ночи, и даром что от сына там разве что оболочка, лицо да кожа, остальное – лесная кровь, чёрная-пречёрная.

От перелесника треклятого ничего не спасало – ни молитвы, ни горькие травы. Крещённый же, чтоб его! Килина сказывала, что можно попробовать чертополох, но если не спасёт, то хоть в трубу печную лезь, хоть мужиком переодевайся в надежде, что удивится и от этого удивления пропадёт.