Книга Терновий путь, страница 35 – Диана Чайковская

Текла молитва по стенам церкви, переливалась позолота икон при свечах, и всякий осенял себя крестом под напевы попа Михайла. Акулина поправила чёрный платок и тоже помолилась, прося у небес щедрого урожая, лёгкой зимы и покоя для всей деревни, чтоб никакая нечисть не летала-бегала-ходила посреди улиц.

А после вечерней службы рассыпались люди по двору, балагурили, делились слухами. Девки, сбившись в стайку, шептались о хлопцах, а хлопцы мерялись меж собой силой и нет-нет да поглядывали на девок. Акулина, не спеша, прошлась от края до края – и тут вдруг зацепилась глазом за самоцветное очелье, что горело на лбу Ульяны Деревянковой. Оно и понятно: старостина дочка, вот только таких каменьев, горящих багровым пламенем, не бывало и не могло быть ни в деревне, ни в её окрестностях.

— Здравствуйте! – обратилась Акулина к девкам.

Те сразу прекратили гоготать и потупились, словно лиха ожидая.

— Здоров, баб Кылыно! – улыбнулась ей Ульяна.

— Што, жениха уже нашлы? – как бы невзначай спросила она, указывая взглядом на очелье.

— Та што там! То посередь пути лежало, как я до церковки шла. Чудно, а?

Вот уж правду говорят, что в каждой девке бес сидит и подстрекает её на всякие богохульства! Перекрестившись, Акулина коснулась очелья и сразу облегчённо выдохнула: не было на нём ни порчи, ни проклятья, ни сглаза, ни злого умысла. Каменья как каменья.

— Ну то идить с Богом! – гулко произнесла Акулина и сама пошла прочь.

Может, и впрямь сдурела на старости лет? Видит нечистое там, где обнаружилась простая людская глупость: ехал себе Иван, возничий куркульский, а может, кто из казачьего рода, да и обронил случайно. А может, кто тайком решил дар преподнести, а может, и пошутил кто – чего только на белом свете не бывает!

Раскалённое солнце обмазало кровью оплетни, и казалось, будто по всей деревне разгулялись недобрые духи. Они же запрятались меж трав и пели вместе со сверчками, летали птицами по садам, слушали гомон, чтоб понести его по округе, по мирам живых и мёртвых. И первым делом принялись бы сказывать, что кто-то раскидал по дорогам самоцветные украшения – золочёные кольца, зелёные, красные бусы, расшитые каменьями опояски, какие только панночки и носят, платки из мягких тканей. И так переливалось это всё великолепие, что грех не заглядеться, а там можно и нагнуться, и поднять, и ухватить хотя бы что-то. Велик ли грех? Да ведь не на перекрёстке лежит! И порчи чёрной внутри нет – чистое, что крест из святого серебра.

«Ну дела-а! От тобе и урожай позним летом!» – Акулина удивлённо разглядывала сияющие украшения, не зная – то ли креститься, то ли любоваться. С роду такого дива не видала! Даже на панских дочках, если те заезжали осмотреть владения, не было столь яркого сияния, а тут будто бес какой-то всю деревню разом испытать решил.

Доверившись чутью, не стала Акулина ничего брать в руки – ни камушка мелкого, ни колечка, ни платка. Мало ли, чем потом платить придётся за столь щедрый дар, как бы не жизнью…

«Надо назавтра попу сказать, штоб упередил всех, а то наберуть, нагребуть – и будеть бяда», – на том и успокоилась.

Эх, развернуться бы да побежать сейчас, постучаться и сказать, только пока доковыляет, пока передохнёт, пока решит вернуться, уже и ночь расправит звёздные крылья, и темень опустится такая, что придётся шептать заговоры и креститься на каждом повороте, и колени потом заболят по-страшному… Не годится!