Книга Терновий путь, страница 33 – Диана Чайковская

Воротившись к себе, Акулина выдохнула, растёрла шею и прикрыла очи. Дел много, да, но после заговора поспать надо хоть немного, а то не сбудется. Потом уже на поле пойдёт, огородом займётся.

Едва дрёма куснула её за волосы, как в сон чёрным мороком проскользнула Прасковья. Смотрела она на Акулину мёртвым оком, слепым, а на другой перевесила повязку. У-у, ведьма старая! Не ймётся ей у себя!

— Спасительница велыка! – всплеснула ладонями. – Двух спасла, а скольких сгубыла? Скольких той клятый Петро девок загубыть, не подумала?! То на твоей совести!

Погрозила-погрозила – и растворилась, обернувшись вороньим граем. А Акулина что? Перекрестилась, а затем сразу подскочила на постели в холодном поту. Страх морозком прокрался в подреберье. Вдруг не сработало? Вдруг ведьма снова решила несчастной Маричке подсобить? К Деревянкам бы сходить, да времени нет – то потом уже.

* * *

В старостину хату только ленивый не заглянул. Уж и Лукерья бранилась, и Панас сидел хмурый от лишнего внимания, ведь то к добру редко ведёт. А по деревне разнеслись слухи, что выздоровели оба – и солдат Петро, и сын старостин Лександр. Оттого Акулина не спешила – лишь под вечер пришла, решив всё же поглядеть на обоих.

Лександр уже хлопотал по хозяйству, горбясь. Видать, вина на плечи села, а старшие Деревянки и рады были – не станет хлопец шкодничать и на речку с другими сбегать хотя б до осени. Что же до Петра, то тот сидел в постели и раскуривал какую-то гадость, привезённую издалека.

Акулина глянула ему в очи – и открылась ей доля солдатская, полная горестей, но горести те уже позади были, а вот гордость за то, что он кровь проливал и служит, осталась при нём, она же и вела его по кривой дорожке, она, проклятая, лила в уши шёпот, будто Петро все земли мира заслужил и все-все грехи ему на небе простят, будь то украденный кошель или девичьи слёзы, моря девичьих слёз и загубленных долей.

— Ну што уставылась? – хохотнул Петро, а затем бросил недобрый взгляд на дочку старостину, Ульяну.

— Возьми гостынець, баб Кылыно! – позвала её Лукерья, выставляя на стол пироги с картошкой и печёное мясо.

Жевала Акулина, жевала, а сама думу думала. Вертелся перед очами золотой подвес, только нельзя так, не по-людски это. Она всё ж не Прасковья, не ведьма тёмная и злая.

Целый вечер она перебирала нити долей, целый вечер косила взгляд на Петра, а потом всё же решила: пусть Бог их рассудит, и шепнула Лукерье:

— Завары много мяты, а потом отправь-ка его купаться в ночную реку. Надо порчу лунной водой смыть, а то воротыться.

— А не сляжеть, как сынок куркульский? – призадумалась та.

— На всё воля Божья, – хмыкнула Акулина.

Лукерья не ослушалась – то ли материнское сердце что-то подсказало, то ли сама видела, к чему дело шло. Поздним вечером разошлись они в разные стороны: Петро с недовольным хмыканьем пошёл к реке, как велено, а Акулина – домой, с верой в сердце и надеждой на небесную справедливость. То ведь уже не порча и не грех – так, две нитки, красная и чёрная. Выживет – значит, так надо, нет – тоже хорошо. С Божьим-то решением не спорят.

…Схоронили Петра через полторы недели. Сгорел он от лихорадки за три дня и ещё три пролежал в хате, холодный и пустой. А потом яму выкопали рядом с куркульской могилкой, мол, там земля посвежее, порыхлее – и проводили как надо.