Книга Терновий путь, страница 43 – Диана Чайковская

Перекрестилась Акулина поневоле. Вчерашний день ей виделся как в болотном мареве – то горячо, то холодно, то сухо, то мокро. Придавило её вчера к постели так, что с полатей почти не слазила и дверь никому не открывала. Может, и впрямь стучались, может, и впрямь говорила – кто уж там разберёт.

Вглубь деревни Акулина не стала соваться, опасаясь переодевшихся. Мало ли, какую шутку над ней пошутить вздумают, с таких станется. Когда люд не на своём месте, то на дворе такое творится, что и попу Михайлу выйти страшно: беснуются одной гурьбой девки, хлопцы, мальчата, бабы и мужики, мажут друг дружку сажей, малюют морды страшные, звериные – и лучше бы на них не глядеть.

Поковыляла Акулина к кладбищу. Уж больно захотелось на Надькину могилу поглядеть, заговором защитным приукрасить, чтоб не встала в поисках сына. А то вон как померла – без Бога за пазухой. Хорошо хоть поп Михайло согласился у святой земли похоронить, а не возле перелеска, нечисти на радость. Любопытно, как его уговорили-то?

Свежую могилку она быстро нашла. Всех Боголюбков клали слева от казацких родов, напоминая: служили они когда-то при атаманах, волю вольную знали и кровь за неё проливали. Там же и высился новый деревянный крест, сколоченный наспех. Перекрестилась Акулина, встав над могилой, глянула на землю, под которой теперь уже навечно заснула Надька, и принялась говорить:

— Как дитя в матери на руках спить, как мертви сны выдять, так и ты спы вечно, не просыпайся, а душа пускай летыть птицей-верторицей до Хрыста, до Богоматери. Аминь! Аминь! Аминь!

И хотела было молча пойти к себе, как полагалось, а там Андрейко-перелесник! Стоял у края кладбища, не смея мёртвых беспокоить, серебрился, что та Ворскла, и улыбался то ли скорбно, то ли радостно.

— То и я полечу, – обратился он к Акулине. – Мне тоже пора. Здоровья вам, баб Кылыно!

И вспорхнул в небо утренней звездой, сыпанул на каждую крышу по белёсой искре. Наверное, тоже под покрывалом облаков жить будет – а как иначе-то? Негоже матери без сына оставаться, тем более что у Андрейки тут ни семьи, ни детей.

— И ты будь здоров, Андрийко, – задумчиво произнесла она на прощание, когда хвост звезды уже растворился в молоке облаков.

Вот ведь оно как бывает. Пришёл за матерью и с матерью ушёл. Забрал с собой и душу, и горе её. Может, оно и к лучшему, не будет Надька на том свете одна томиться. Надо бы за них обоих по свечке поставить, как сороковины пройдут. Пусть знают ангелы Божьи: молятся за них люди, поминают добрым словом, ибо веру-то оба утратили не от хорошей жизни, не от сытности и радости – то всё беды, порождённые чертями, раздоры и войны, посеянные злой силой. А человек-то перед ними слаб. Ни одна христианская душа не выдержит ни голода, ни мучений долгих, разве что святые, но и те повымирали ещё до рождения прадедов.

— Как Хрыстос до Богородицы в садах райськых ходыть, так и ты, Андрийко Боголюбко, иды до матери и будь с ней, – добавила Акулина новый заговор, вкладывая туда столько надежды и веры, сколько у неё было на сердце.

Если Бог и впрямь всепрощающий, то он непременно и поймёт их обоих, и простит – иначе и быть не может.

На второй раз пошла она, молча и не оборачиваясь до самого дома, чувствуя, как ступает следом ранняя осень, рассыпая желтизну и багрянец, роняя спелые яблоки в траву и прикрывая их слетевшими листочками.