Книга Сторона теней, страница 72 – Елизавета Дворецкая, Евгений ЧеширКо, Мария Роше, и др.

Говорит совсем пожилая женщина, морщинистая, похожая на бабушку, но кто она, Сашка понять не может. Женщина берёт её руку в свою и кладёт что-то в ладонь: маленькое, холодное. Сашка сжимает. Ободок врезается в кожу.

— Сподручней теперь приданое-то шить будет? – смеётся кто-то. Это первый смех, первый бодрый голос. Саша ищет глазами говорящего и видит деда Аленя: узнаёт по портрету. Он смотрит, будто ждёт ответа. И пожилая женщина, которая дала ей что-то, – тоже. Сашка осторожно кивает, разжимает ладонь и видит напёрсток с курочкой. Дед Алень смеётся, но никто этого будто не слышит. Сашка подмечает, что дед Алень какой-то прозрачный, и те, кто с ним рядом, тоже.

— Картошки много ушло?

Сашка слушает про картошку, а сама хмурится – стол почти пустой: ужин на Деды собрали совсем скудный, и тот уже съели. И хотя она тоже ела вместе со всеми, в животе всё урчит и сосёт, будто там камешки из реки. Глубокая миска на столе дымится, но пуста: в ней что-то было, Сашка пытается угадать, что. Картошка? Кутья?

— На посадку только осталось. Унесёшь в погреб, Генка?

Мальчик рядом кивает. Сашка видит керосиновую лампу, таз и половики: не те нарядные, что лежат обычно, а растрёпанные, исхоженные… Становится грустно и страшно, хочется приткнуться к маме, к бабушке.

— Весной посадим.

Сашка кашляет, и в груди неприятно хрипит, хрустит.

— Если доживём, – шепелявит Кондрат. Анна опускает глаза, обнимает светловолосого мальчишку.

Портретов на стене меньше, чем Сашка помнит, а фотографий почти нет. Сервант пустой: ни расписных чашек, ни книг, ни коробки конфет с Нового года. Сашке хочется облизать ложку, и она облизывает. Ложка тёплая, но на вкус – просто металл.

— Ну, пора, что ли, спать ложиться? – говорит кто-то.

— Так Деды же, – возражает Анна.

Дед Алень и другие, на той стороне стола, предки предков, вздыхают хором. Их не слышат.

— Они не в обиде, – хрипло говорит Сашка, но её тоже не слышат.

— Нечего свечи жечь, – бурчит Кондрат.

За окном идёт снег, и быстрые тени ложатся на лепесток чёрного хлеба в чашке.

— Пройдёт это всё?.. – шепчет Сашка, хоть и понимает уже, что она вовсе не Сашка, и её заколки, книги, орешки в вазочке, бабушкины рассказы, мамины руки – далеко-далеко, и неясно, наступят ли…

Люди за столом отводят глаза. «Они не знают, – соображает Сашка. – И те… Предки… Тоже не знают».

— Ты, Шурка, не загадывай, – буркает мальчик рядом. Наверное, это её брат. Верней, брат бабушки Александры… Бабушка говорила, он погиб совсем молодым, разбился.

— Гена, – с нежностью шепчет Сашка и берёт брата за руку. Она знает от бабушки, что он был лётчиком-испытателем, она столько раз смотрела в голубые глаза на портрете, говорила всем: он ужасно смелый! – Вот ты какой… Ужасно смелый!

Гена хмурится, а потом улыбается и становится так похож на бабушку.

— Ну, нашла тоже, – ворчит, но люди за столом тоже вдруг всё-таки улыбаются, хоть немного, а дед Алень, облокотившись на столешницу, говорит:

— Пройдёт, Шурка.

Предки предков на той стороне стола замирают. Анна отводит глаза, а кто-то шепчет:

— Куда про будущее рядить полез, дед!

Дед Алень отсаживается в уголок, раскуривает трубку. Сашка понимает, что никто из живых не слышал дедовых слов. Сглатывает и говорит Гене:

— Слушай… Ты ужасно смелый, я знаю…