Книга Сторона теней, страница 132 – Елизавета Дворецкая, Евгений ЧеширКо, Мария Роше, и др.

Тянулась неделя, полная забот. Терзалась Марва сомнениями: звать или не звать? Не позовёшь – обидится, дочь ведь родная. Позовёшь – беду накличешь, да и Назар вызверится. А уж он в гневе страшен! В прошлый месяц-то Митьку-неслуха так хворостиной отходил, что тот три дня встать не мог. Пришлось бежать к Настьке-знахарке, чтоб выпоила бедолагу. А то отправится к дедам – и поминай как звали. Он-то, конечно, неслух, а всё равно жалко.

— Ох ты ж Господь Боже, подсобы, подскажи, как надо оно, а то не розумею я, – молилась в церкви Марва, едва-едва слышно, чтоб люди слух какой не пустили. А то мало ли чего. Наплетут злые языки слов всяких – и не отмоешься ни в бане, ни в речке летом.

Лишь поп нахмуренным взглядом окинул – видать, понял, о чём она, душа грешная, думает. Не нравилось ему, что люд с мёртвыми братается – а как ведь не брататься? Обидятся. Им-то из кущ райских, из чащ лесных виднее, что тут творится и о чём всякий родич помышляет. А в лихую годину и подсобить могут. Может, и Яркина помощь ей однажды пригодится… Даром что при жизни жалась к углу и глядела загнанным кутёнком.

На другой день шла Марва к речке одежду стирать, и казалось, будто смотрит на неё Ярка из-за кустов, смотрит злыми очами, а рядом с ней – бабка их Прасковья, и прабабка, и прапрабабка – и все они притаились средь голых веток. Колют спину Марве, того и гляди – ухватят за руки-ноги – и в реку, к сонным русалкам, к водяному, что всякого утопленника засаливает и пробует на вкус. Жгут, жгут голоса их Марву, забираются под рёбра с недобрым шепотком и щекочут, лишая покоя.

Стирала она трясущимися руками, не помня ни себя, ни имени своего. Стирала и думала, как бы так улучить миг и поставить лишнюю тарелку на стол. Да и лишнюю ли? Дочка ведь родная! Не для Назара, но для неё, Марвы.

Думала-думала и поняла наконец. А может, подсказал кто.

Возвращалась она навеселе, будто камень с груди сняли, а вместо него нацепили красные бусы, звенящие и яркие – и пели они, эти бусы, переливались в солнечных лучах, и пахло мёдом, прелой листвой, сеном и земляничным вареньем. Ах, запомнить бы этот миг, оставить в памяти, с покачивающимися ветками на ветру, с подсохшей землёй после долгих дождей – и чтобы это воспоминание согревало душу в лихую годину. В нём – чуяла Марва – вся её жизнь, всё то доброе, что с ней случалось.

Недаром говорят, что четверг – самый чистый день. Кто баню затапливает, кто бельё стирает, кто створки намывает, кто в церкви душу очищает, готовясь встретить родню в покое и порядке.

Марва вдохнула полной грудью. Боже, как хорошо! И жизнь уже не такая уж и мýка, и домой не хочется спешить, хотя дел впереди много, и даже вой болотных упырей не так уж и страшит. Ну воют и воют, не впервой. Сколько люда-то сгинуло? Человека три, и только. То не лихо, а так, лишко, почти привычное. Недаром Настька-знахарка говорила, мол, село без злой нечисти – что баня без пара. Не бывает так и вряд ли будет.

Хороши ливни весной и летом, когда земля умывается, травы наливаются зеленью, а корни деревьев напитываются силой. И плохи они поздней осенью, когда дождевая вода размывает тропки, и каждое движение даётся так тяжело, будто шагаешь сквозь топь, выгадывая, где надёжная кочка, а где – обман.