Книга Словесность Индии и Ирана. Сакральный текст и смеховая культура, страница 110 – Коллектив авторов, Наталья В. Александрова, Д. А. Комиссаров

«Жемчужины» в 3-й строке символизируют собой чакры тела, сквозь которые по центральному току Сушумна (suṣumṇā nāḍī), проходящему в позвоночном столбе, поднимается «жизненное дыхание» – одушевляющая тело энергия (prāṇa), представляемая здесь как «вода». В сочинениях натхов этот процесс обозначался как «прокалывание шести чакр» [Шекх Пходжуйлла, 1988, с. 12]. Ту же жизненную силу (прану) обозначает и более часто употребляемый для нее символ – «ветер». «Небеса» («небо» в 4-м и 8-м стихах) – символ пространства в макрокосме-Вселенной, пустоты, в которой пребывает абсолют-Брахман; в человеческом теле, микрокосме, повторяющем строение мироздания, под «небом» понимается верхняя, головная чакра Сахасрара (sahasrāra cakra), аналог пустоты мирового пространства и место, где происходит слияние души-сознания с Брахманом.

Парадоксы, содержащиеся в 4-м, 5-м и 6-м стихах, и дальнейшие стихи-загадки выстроены на основе ряда образов, также трактуемых двояко – в обыденной (профанной) и символической интерпретации: «земля» символизирует нижнюю чакру человеческого тела (mūlādhāra cakra), из которой прана («дождь») по центральному току восходит («проливается») в верхнюю чакру Сахасрара («небо»). В нижней чакре Муладхара йогин предварительно «сливает» воедино потоки праны из двух основных токов – правого (piṅgalā nāḍī), отождествляемого с «солнцем», и левого (īḍā nāḍī), именуемого «луной». Образ «лебедя» (гуся) известен в индийской традиции как символ очищенной души. «Дерево» в 6-м стихе символизирует позвоночный столб, внутри которого «река» (прана) поднимается по току в головную чакру («золотой кувшин»), где преобразуется в амриту, напиток бессмертия, вкушаемый адептом. В стихе 7 «пять попугаев» обозначают пять основных разновидностей «дыханий», действующих в теле человека; «череда деревьев» – оккультные способности (siddhi), обретаемые йогином на пути восхождения энергий к слиянию с Брахманом.

Бόльшая часть этих образов, кодирующих медитативные состояния мистика, заимствована из ограниченного, устоявшегося арсенала средств, известных в традиции словесности сект сиддхов и натхов. Однако другие пады Кабира демонстрируют существенное расширение этой образно-символической системы, развитие приемов выстраивания аллегорий и парадоксальных речений. Так, в сферу образов, получающих символическую интерпретацию, включается сугубо бытовая лексика, слова, относящиеся к повседневной человеческой жизни, хозяйственной деятельности. Многие из этих образов и иносказаний связаны с собственным ремеслом Кабира – ткачеством, прядением нити, белением и окраской полотна (эти образы то приобретают негативное значение приверженности мирским делам и связям, то становятся символами очищения души и божественного откровения), – а также с крестьянским трудом и сельским бытом, ремеслом плотника и ювелира, виноделием, воинским делом, ростовщичеством и торговлей на базаре и т.п.^[487] Проповедь такого рода поэт очевидно ориентировал на восприятие определенными группами населения, скорее всего, кастовыми сообществами – ремесленными, земледельческими, занятыми торговлей, простых домохозяев и пр. Небылицы и стихи-загадки, выстроенные с помощью подобных иносказаний, подразумевают религиозно-мистическое толкование, но в самой их форме и стиле нарочито подчеркнута их связь с народной смеховой культурой.