Книга Словесность Индии и Ирана. Сакральный текст и смеховая культура, страница 111 – Коллектив авторов, Наталья В. Александрова, Д. А. Комиссаров

Использование фольклорных жанровых форм разного рода в роли действенного средства обращения к народной аудитории вошло в практику проповеднических школ в Индии с древних времен – в особенности у тех из них, которые пропагандировали «неортодоксальные» воззрения. В индийском средневековье такой метод проповеди был усвоен различными сообществами бхактов, каждое из которых, вырабатывая собственную традицию, подбирало для себя наиболее адекватные своим задачам формы. «Специализация» отдельных течений бхакти на использовании в своей проповеди и богослужебной практике конкретных фольклорных жанров прослеживается довольно отчетливо. Так, Кабир, следуя традиции сиддхов и натхов, преимущественно изъясняет свой мистический опыт в форме парадокса и загадки. Последователи кришнаитского бхакти в качестве формы эмоционального служения и «приношения чувств» возлюбленному богу исторически восприняли стилистику жанра народной лирической (в том числе обрядовой) песни.

В контексте такой жанровой специализации появление в числе произведений Кабира целого ряда бхаджанов – обработок фольклорной песенной лирики выглядит неожиданным. Тем не менее в собрании «Кабир Грантхавали» стихи, выполненные в подобном стиле, не единичны (приблизительно 5% или даже более от всего собрания пад), и д-р П. Н. Тивари включает их в свое критическое издание, признавая, видимо, аутентичными.

Нередки в поэзии Кабира и примеры совмещения двух стилистических форм: в переработанный вариант лирической песни фольклорного происхождения поэт «внедряет» характерный для его стиля прием кодирования тайного вероучительного смысла с помощью бытовой лексики, ремесленных терминов и т.п.:

На вероятное заимствование песни из фольклора указывает в первую очередь ее лейтмотив (зачин) с характерным рефреном: ko bīnai prema lāgī, rī mā̃ī ko bīnaĩ | – «Кто станет ткать, если полюбит, матушка, кто станет ткать?»^[489]. В то же время все составляющие этого текста выполняют роль кода, скрывающего глубинный мистический смысл. В наши дни многие элементы этого «кода Кабира» могут быть дешифрованы лишь с некоторой долей вероятности именно в силу произвольного расширения сферы образов, привлекаемых автором в качестве средств кодирования. В данном случае, опираясь на мнение комментаторов [Kabīr granthāvalī, 1988, p. 156; Lekhak, 2007, p. 329] и на сопоставление с символикой других стихов, можно выстроить лишь следующий ряд отождествлений: «матушка» (mā̃ī) по аналогии звучания понимается как «майя» (māyā), иллюзия мироздания; производимая «тканьем» ткань – воспринимаемый органами чувств мир; «нектар Рамы» – уже упомянутый выше «напиток бессмертия», вкушаемый йогином в трансе; «колышки» – объекты желания, мирская суета; «гребень» – разум, интеллект; ткацкий «станок» – человеческое тело; «основа», «уток», «пряжа» – составляющие «ткани», эмпирического мира; «крысы» – душа-сознание (манас), достигшая состояния освобождения от иллюзии этого мира.