Книга Реакционный манифест. Поваренная книга имперца, страница 11 – Ярвин Кёртис

В этом мире царила иная система ценностей. Там превозносили лень – ту благословенную, созерцательную лень, которая позволяет человеку быть, а не казаться, которая оставляет время для молитвы, для беседы, для наблюдения за облаками. Там презирали труд – не труд как необходимость, но труд как самоцель, труд как идол, которому приносят в жертву жизнь. «Не заботьтесь о завтрашнем дне» – эта заповедь была не просто словами, но повседневной практикой. Конечно, люди работали, порой изнурительно, но работа была вписана в ритм природы, а не в ритм биржевых сводок. Она была не самоцелью, а средством к жизни – и только.

И вот пришел Адам Смит со своим «Богатством народов». Он дал теоретическое обоснование тому, что прежде считалось если не грехом, то уж точно дурным тоном: погоне за выгодой. Он возвел стяжательство в ранг добродетели, а труд – в высшее призвание человека. Смит создал стройную систему, в которой личная корысть, помноженная на разделение труда, чудесным образом превращалась во всеобщее благоденствие. Звучало красиво. Но на деле эта теория стала благословением для тех, кого можно назвать карликовыми тиранами – фабрикантов, заводчиков, банкиров, которые в девятнадцатом и двадцатом веках получили в руки мощнейший инструмент принуждения.

Ибо что сделало учение Смита? Оно объявило праздность пороком, а праздность была основой традиционного уклада. Оно объявило накопление долгом, тогда как традиционный человек знал: лучше иметь меньше, но быть спокойным. Оно превратило рабочих в винтики огромной машины производства, лишив их права на неторопливую жизнь, на долгие застолья, на соблюдение всех праздников, которые предки отмечали по двое-трое суток. Работодатели, вооружившись смитианской риторикой о пользе усердия и пагубности лени, заставили людей работать так, как они не работали никогда прежде – ни при феодализме, ни при рабовладении. Ибо раба еще можно было пожалеть, а свободного рабочего, не желающего вкалывать по шестнадцать часов, можно было заклеймить как тунеядца, врага общества, нарушителя естественного закона рынка.

Да, формально Смит писал о свободе. Но реальность оказалась иной: его идеи стали идеологическим прикрытием для нового, куда более жесткого порядка, где человек измерялся не своей душой, не своим местом в традиции, а своей производительностью. Карликовые тираны – владельцы мануфактур, директора банков, биржевые спекулянты – обрели в смитианстве моральную санкцию на то, чтобы выжимать из людей все соки. И это происходило под флагом «прогресса» и «экономической свободы».

Традиционный человек знал: главное богатство – это время, которое можно посвятить Богу, семье, отдыху, созерцанию. Человек Модерна, воспитанный на Смите, стал рабом времени, измеряемого деньгами. Его лень, которую его предки считали добродетелью (ибо ленивый не завистлив, не корыстен, не опасен), была объявлена пороком. Его труд, который прежде был служением, превратился в товар. И этот переворот, совершенный под аккомпанемент высоких слов о свободе и прогрессе, оказался, быть может, самым губительным из всех.

Самый крайний случай присущей эгоистической экономике добродетели представил Томас Роберт Мальтус в своем «Опыте о законе народонаселения», опубликованном в 1798 году. Мальтус выступал против улучшения участи бедняков на том основании, что более легкая жизнь побуждает бедных заводить больше детей, что ведет к уменьшению материальных ресурсов на душу населения, а следовательно, к ухудшению положения всех. Разумеется, согласно этой логике, лучшей политикой было бы позволить беднякам умирать с голоду – позиция, которая, к счастью, не получила строгого применения на Западе. Но важно другое: логика Мальтуса – это логика последовательного применения того самого «рационального» подхода, который Смит применил к экономике, а Кальвин – к душе. В ней нет места ни милосердию, ни традиционному пониманию, что бедность не позор, а удел. Есть только холодный расчет и требование – работать, работать, работать.