Книга Революция в Никарагуа. Становление бойца-сандиниста, страница 88 – Омар Кабебас

Итак, появился у них Тоньо и сказал: «Как дела? Как вы тут?» – «Какое счастье, Тоньито, какое счастье, что вы зашли…» – «Да, вот, заглядываю к вам, потому что нельзя забывать старую дружбу». – «Ах, Тоньо, давайте заходите…» А в тот год дьявольская засуха была. Еды не хватало, даже маиса, уже подъели всех кур. Фасоли не было. Тортильи делали только из толченки. Они были ужасно невкусные, и я не мог их есть. «Дон Тоньито, очень больно эта засуха по нам бьет. Фасоли нет, риса нет. Да ничего нет. Уже и кур, что были, съели. Ай как туго! Но чтобы для вас сделать тортильи, мучки‐то найдем». Чуть спустя Тоньо им и говорит: «Видите ли, есть у меня друзья, и я хочу, чтобы вы с ними познакомились». – «Ах так, отлично, так где они? В городе?» – «Нет, нет, со мною они, вон там остались». – «А кто они?» – «Хорошие парни, хочу, чтобы вы их узнали, чтобы вы со мною вместе сходили за ними. Ведь вы всегда мне доверяли. Правда?»

«Дон Педро, вы всегда мне верили». (Человека, которого мы там увидели, звали дон Педро Очоа.) – «А как же, ясное дело, да…» – «Ну так пойдемте со мной». А дружба там многого стоит, честное слово. Педро Очоа понимал, что речь идет о чем‐то необычном, он чуял в этом нечто странное, но раз они друзья и Тоньо им, когда был управляющим, помогал, то они ему доверяли. В общем, Тоньо привел этого человека к нам. Ясное дело, что он аж подпрыгнул, когда увидел нас, помеченных печатью попавших в лес, к тому же вооруженных пистолетами да с парой вещмешков, набитых до отказа (а на земле валялась принесенная нами открытая банка сардин). «Вот это и есть те самые друзья…» «Очень приятно», – поздоровался он. «Видите ли, товарищ, – сказал я ему, – мы из СФНО…» От таких слов эти бедные люди чуть не умирали, так как свежи еще были в памяти бойни, которые гвардия организовывала в горах, репрессии в Макуэлисо и недавние бои. Таким образом, наше военное присутствие в тех краях было для них синонимом бедствия, поначалу наше появление в некоторых районах означало то, что местные жители принимали участие в борьбе и это влекло за собой несчастья и даже гибель. «Мы тут бываем да с людьми знакомимся, – продолжал я, – ну и если как‐нибудь окажемся здесь и нам понадобится тортилья, то мы уже знаем, что знакомы с вами, вы нам ее дадите, мы съедим и дальше двинем. Такие помощники у нас повсюду. Но мы ходим да посматриваем, что здесь да как, ведь надо же знать пути-дороги. Вы меня понимаете? Чуть что, ну там, гвардия появится, а я уже знаю тутошние стежки-дорожки, да и вы тут живете». Сказать ему, что нам некуда деться, что нам голову преклонить негде я не мог, вот и фантазировал. Так мы, по одному, обошли ранчо за ранчо, беседуя со встречавшими нас крестьянами, почти раздетыми, истощенными, исхудавшими от голода и страшно опечаленными, жившими в бедности и под гнетом царившего тогда террора. Эдаким манером мы проделали весь путь от Лос-Террерос до поместья «Сан-Херонимо». На одном из этих ранчо Тоньо представил меня крестьянину лет тридцати по имени Моисес Кордоба. «А, так вы сандинисты, – сказал он нам шепотом, вроде как со страхом, но и с пониманием, – тогда будьте поосторожнее, а то вас увидят и всех нас перебьют; мой отец был сандинистом». И тут меня как осенило. «А твой отец жив?» – спросил я. «Да, – сказал он, – жив. Он живет с матерью, а я живу отдельно на небольшом ранчо, которое построил со своей женушкой, да и детишки там же». «А могли бы мы переговорить с твоим отцом?» – вновь спросил я. «Посмотрим, захочет ли он; я спрошу, а когда вы будете возвращаться, то с ним и побеседуете». И мы продолжили свои хождения, засыпая там, где нас заставала ночь, то есть прямо под открытым небом. Затем мы через весь район Канта Гальо перебрались в Буэна Васта, где переговорили с одним товарищем, принадлежавшим к Консервативной партии. Он тоже работал на асьенде. Его звали Хильберто Савала. Он был родственником того боязливого Савалы, а также другого Савалы, жившего прямо напротив его дома. С этим последним у Хильберто были споры из-за земли, и они друг друга невзлюбили. Дон Хильберто сказал мне: «Ай, да здесь вы остаться не сможете».