Книга Революция в Никарагуа. Становление бойца-сандиниста, страница 91 – Омар Кабебас

«Здесь у нас полный развал, – сказала она, – была засуха, и денег нет». – «Вы бы собрали нам немного еды». – «Да у меня ничего нет». – «Хоть что есть, ну, вот эту фасоль да черного кофейку». На это она согласилась, и, поев, мы ее спросили: «Дело в том, что нам идти в сторону «Эль Робледаля», «Ла Монтаньиты» и Буэна Виста… Какая дорога туда доведет?» – «Ну, эта дорога туда вот идет. А это прямо, куда вам надо, и там еще поворот…» В общем, она начала давать нам те классические пояснения, куда идти, которыми пользуются в лесу… Сориентировавшись, мы пошли в открытую при свете дня. Да, не удалось нам пробраться через лес, ориентируясь по компасу. Мы не умели им пользоваться. Компас был хорошим, а вот воспользоваться им мы не смогли и стали искать дорогу, заходя в дома и расспрашивая: «Эй, друг… а, друг, эта свинья продается?» И так вот разговоры разговаривая, я давал цену много ниже настоящей, чтобы мне ее не продали. Причем я учитывал, насколько они бедны, так как я знал, что по бедности они могут отдать ее и подешевле. Но я предлагал сверхнизкие цены, только бы не услышать «да» и невзначай не купить чего‐нибудь… Вот так вот мы с Андресом и ходили, пока не добрались до Буэна Виста и ночью не заявились к Хильберто Савала. В конце концов этот человек начал к нам тянуться. Причем не из-за своих земельных проблем. Хильберто состоял в Консервативной партии, но поскольку эта партия не отражала его интересов, то он, как и многие другие крестьяне-консерваторы, со временем стал сандинистом. Мы на четыре дня задержались там, работая с ним. Его перепуганная жена жила с именем Христа на устах. «Вы же видите, какой она стала. Не спит, – говорил мне Хильберто, – и каждый ночной лай собаки насмерть пугает ее» (кстати, у Хильберто мы жили на кофейной плантации, которая находилась метрах в двухстах от его дома). «Она очень даже хорошая, – продолжал он мне рассказывать о своей жене, – вот послушайте, о вас она мне говорит, что как же этот бедняжка молодой человек, такой еще юный, и сидит в этих лесах без еды». Я понял, что она исполнена христианского милосердия и что женщина она добрая. Но ясное дело, нужно было учитывать и царивший вокруг террор. Помимо того, она ведь была, как и сам Хильберто, человеком уже пожилым. И тогда я сказал ему: «Хотелось бы мне с ней, с женой вашей, потолковать». – «Ой, что вы, нет, да она тогда у меня разом помрет». – «Нет, а все‐таки вы ей передайте, что я хочу с ней побеседовать». Его‐то я убедил, что же до нее, то она – скорее всего из страха – согласилась на это. И вот ночью я пришел к ним на дом, и начали мы говорить о всякой всячине… «Какой у вас прекрасный образок пречистой девы». «Да», – ответила она мне. А поскольку у нее был и другой образок пречистой девы, кажется, из церкви Святой Фатимы, то я сказал: «А эта вот дева из церкви Св. Фатимы, еще чудодейственней, поскольку она никогда не подведет, не так ли?» После этого она меня спросила: «А мать у вас есть?» – «Да, она там, дома». – «А кем она работает?» – «Не знаю, ведь раньше я ее содержал». – «А дети у вас есть?» – «Да, дочка». – «А жена?» – «Там она где‐то, бедняжка…» «Несчастный, – произнесла она, – значит, вы не видите ни своей матери, ни жены, ни дочки?»

«Нет, – ответил я, – ведь мы, сандинисты, от всего отказываемся, поскольку хотим освободить народ». «Ах, – вырвалось у нее, – ведь эта гвардия, она такая нехорошая, ведь правда?» «Посмотрите, – сказал я, – вот моя дочка». (Когда я был в Окотале, мне передали цветную фотографию моей нежной малютки, моей девочки-красавицы.) «Ах, какой красивый ребенок. Знала бы она, что ее отец… Правда ведь? Какой ужас! Ведь так?.. Она же, если вас убьют, будет расти без отца. Да не захочет Господь и не допустит, чтобы такая красивая девочка осталась сиротой». – «А это, поглядите, моя мама» (это я достал другое фото). – «Вижу, красивая какая сеньора… Господи, ну что за кошмар. Вы уж, пожалуйста, поберегитесь, будьте поосторожнее, чтобы чего не вышло…» – «С божьей помощью и с помощью всех вас. Ведь мы, когда заходим, то нам дают тортилью или что приготовят или соберут, и живем мы тогда без опаски: днем мы не выходим, только ночью, не включая фонарика, разговаривая тихо, тихо же и ходим, чтобы соседские собаки не залаяли, и вообще крадемся вдоль заборов. Вот видите».