Книга Антиглобализм на тропе войны. Борьба против нового мирового порядка, страница 47 – Александр Лозье

Наше предъявление обвинений должно было состояться позже тем же утром. После душа мы провели большую часть дня в небольшой камере предварительного заключения. Когда пришло время, нас проводили к двери зала суда, войти в который нам не разрешили. Вместо этого мы стояли снаружи и смотрели на происходящее через стекло. Это был типичный зал суда: судейская скамья спереди по центру, а по бокам, справа и слева, – обвинение и защита, обращённые к судье. Галерка была заполнена журналистами и другими активистами, пришедшими поддержать нас. Я впервые увидел нашего адвоката, Катю Комисарук.

Катя была привлекательной молодой женщиной в профессиональной одежде, с короткой стрижкой «горшок», обрамлявшей её лицо, которое излучало неумолимую, заразительную улыбку. Настал момент, когда ей нужно было выступить с вступительным словом перед предъявлением обвинений, где каждый из нас должен был заявить о своём отношении к обвинению. Она обратилась к залу суда с уверенным авторитетом, который привлёк внимание всех присутствующих.

— Ваша честь, мои подзащитные, которых я сегодня представляю, – активисты, а не преступники. Эти молодые мужчины и женщины совершили ненасильственное гражданское неповиновение в традициях Махатмы Ганди и Мартина Лютера Кинга. Они пожертвовали своими телами в стремлении к справедливости, и я прошу вашу честь явить им справедливость здесь, сняв все обвинения и освободив всех этих активистов.

Катя подготовила маленькие карточки, на которых были напечатаны точные слова, которые каждый из нас должен был прочитать, обращаясь к судье. Когда настала моя очередь, я заговорил через отверстие в плексигласе, стараясь говорить спокойно.

— Ваша честь, я солидарен со всеми активистами, находящимися здесь сегодня. Если меня освободят, я не вернусь для участия в суде. Я требую права на коллективные переговоры. Я не признаю себя виновным и прошу снять с нас все обвинения. Я не буду раскрывать свою личность и не буду вести переговоры с прокурором индивидуально. Я требую своего права на скорейший суд и на суд присяжных, состоящих из моих равных.

Суть стратегии тюремной солидарности заключалась в том, чтобы разрушить все механизмы системы уголовного правосудия, предназначенные для эффективности и экономической целесообразности. Заявляя о нашем нежелании возвращаться в случае освобождения, мы вынуждали округ оставлять нас в тюрьме. Отказываясь вести переговоры с прокурором и требуя суда присяжных, мы должны были создать максимально возможную нагрузку на судебную систему. Кроме того, в странном повороте, на который сам прокурор указал, мы требовали индивидуальных судов присяжных, хотя и заявляли о праве на коллективные переговоры. Очевидно, что 39 ускоренных судов присяжных было серьёзной задачей даже для города размером с Лос-Анджелес.

В течение следующих нескольких минут адвокаты и судья обменялись напряжёнными репликами, и хотя большая часть обсуждения прошла мимо меня, у меня было отчётливое чувство, что судья встаёт на сторону обвинения практически по всем пунктам. В моём сознании зрели немалые сомнения относительно мудрости или эффективности нашей стратегии. Она казалась даже немного безумной. Как мы могли рассчитывать пройти через судебную систему, никогда не раскрывая свои личности? Это больше походило на рецепт пожизненного заключения, а не на рецепт успеха. Тем не менее в этот момент я был уже вовлечён и чувствовал, что у меня нет другого выбора, кроме как следовать за остальными.