Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 83 – Марван Баргути

Конечно, это не снимало моей постоянной, грызущей тревоги за него, но я верил, что наступит день, когда мы оба будем свободны. Во время моего нынешнего ареста Кассам всё ещё находился в тюрьмах оккупации, и у меня не было возможности увидеть его с момента моего задержания в 2002 году и до сегодняшнего дня. И правда в том, что я никогда не жалел ни себя, ни своих детей, ни жену, ни семью из-за участия в этой борьбе. Наша семья – это микрокосм всего народа. Также были арестованы моя мать, и её допрашивали долгие недели в следственном центре «Маскобия» в Иерусалиме, а также пятеро моих братьев. Десятки моих родственников погибли мученической смертью на протяжении многих лет оккупации, сотни были арестованы, и более ста пятидесяти моих родственников до сих пор за решёткой, в первую очередь Фахри Баргути и Наиль Баргути, которые уже отбыли 23 года за решёткой по обвинению в участии в сопротивлении.

Одной из самых болезненных сцен для меня было, когда меня везли в суд в Тель-Авив. Автобус (машина для перевозки заключённых) обычно останавливался у КПП, и через решётчатое окно я иногда видел клочок знакомого пейзажа. И я возвращаюсь памятью к длинной, неразрешимой ленте вопросов: увижу ли я свою мать снова? Смогу ли я поцеловать ее чистую, исхудавшую от забот руку? Признаюсь ли я ей в том, что не говорил ей раньше, хотя люблю и уважаю её безгранично? Скажу ли я ей, что научился у неё урокам стойкости и достоинства, которые оказали огромное влияние на мой путь борьбы? Она не знает, какое глубокое влияние она на меня оказала – её молчаливая сила, с которой она провожала одного сына за другим в тюрьму или на могилу. Почему я не сказал ей раньше того, что сейчас крутится у меня в голове? Дарует ли ей Аллах долгую жизнь, чтобы я вышел из этой тюрьмы и этой камеры? Дарует ли и мне долгую жизнь, чтобы я мог ухаживать за ней в старости? Встретимся ли мы снова, и я расскажу ей об этом трудном и горьком пути, полном пота, крови и слез, – она, которая всегда поощряла меня бросать вызов оккупации, продолжать борьбу и не склоняться перед несправедливостью и трудностями? В любом случае, мне остаётся только молиться о ее долгой жизни, здоровье и благополучии и надеяться на милость Всевышнего.

То, что переносят матери от боли при виде страданий своих сыновей и дочерей, несравнимо ни с чем. Они живут в состоянии постоянной тревоги, упорно перенося тяготы изнурительных поездок для посещения заключённого и долгого ожидания на контрольно-пропускных пунктах, где путь до тюрьмы иногда занимает от 10 до 15 часов, а само посещение длится не более 45 минут через стеклянную перегородку. И есть матери, которые посещают своих сыновей и близких уже более четверти века в тюрьмах оккупации… Для заключённого нет ничего мучительнее, чем получить весть о смерти отца, матери или близкого родственника первой степени; невозможно проститься, особенно с отцом и матерью, невозможно упасть на их могилу. Это наказание поверх наказания.

Моя мать, Сафия Баргути, скончалась 12 марта 2007 года, когда я был в заточении. Я не смог проститься с ней. Я узнал об этом из короткой, сухой заметки, переданной через адвоката. В том же послании были строки от Кассама, который к тому времени тоже был в тюрьме: «Всё в порядке, братья с обеих сторон передают тебе привет. Я в тюрьме „Офер“, здесь сотни заключённых, мои условия хорошие… Ничего не бойся, ты же знаешь…» Читая это письмо от Кассама, я почувствовал минутное облегчение за него, хотя последняя фраза – «ты же знаешь» – причинила мне сильную, двойную боль. Он имел в виду: «Ты же знаешь, как это бывает». Он, ребёнок, уже говорил как бывалый узник. И он пытался утешить меня, зная, что я только что потерял мать.