Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 39 – Марван Баргути

Всё это происходило на фоне моей непоколебимой позиции непризнания суда. Я сохранял её на протяжении всех тридцати судебных заседаний, в ходе которых тридцать офицеров «Шабака» дали показания, десятки полицейских рассказывали о наблюдениях, а родственники убитых, подстрекаемые обвинением, выкрикивали оскорбления. Кроме того, ряд офицеров военной разведки представляли так называемые «секретные доказательства» в закрытых заседаниях, куда меня и моих формальных адвокатов не допускали, – прямое нарушение любого понятия о справедливом суде.

Суд попытался вызвать около 14 товарищей-борцов, утверждая, что они дали против меня показания. Но когда этих товарищей привели в зал, каждый из них, видя мою позицию, отказался давать какие-либо показания. Они хранили молчание, следуя тому же кодексу чести, что и я. Это было мощным свидетельством солидарности и провалом попыток обвинения расколоть наше движение.

Ради исторической справедливости отмечу, что я подготовил собственное, альтернативное обвинительное заключение – но не против себя, а против государства Израиль от имени палестинского народа. Поскольку мне не дали возможности официально представить его в суде, я распространил его текст через доверенных лиц во все международные и арабские СМИ накануне одного из заседаний. Этот документ рассматривал государство Израиль как несущее уголовную ответственность за совершение преступлений апартеида, преследований, незаконных убийств и нарушение всех норм международного гуманитарного права. В нём утверждалось, что данный суд – лишь фасад, театральная маска, призванная скрыть преступления оккупации, и что сама оккупация является высшей формой государственного терроризма. Это заявление стало политическим манифестом, который зачитали в эфире многие телеканалы, и оно легло в основу будущих исков против Израиля в международных судах.

Таким образом, вопреки их замыслам, судебный процесс стал не моим осуждением, а публичной демонстрацией морального и политического банкротства оккупационной системы. Они хотели показать силу своего правосудия, а показали его лицемерие. Они хотели изолировать меня, а дали мне платформу. Они хотели убить символ, а символ стал только ярче. И когда 20 мая 2004 года председатель суда зачитал пять пожизненных сроков и дополнительно сорок лет тюрьмы, этот приговор прозвучал не как приговор мне, а как приговор самой возможности справедливого решения под эгидой оккупанта. Каждый из этих сроков стал ещё одним доказательством того, что наша борьба справедлива, и что оккупация не знает иного языка, кроме языка насилия и мести. А я, возвращаясь в свою камеру, знал, что настоящий суд – суд истории – ещё впереди, и его вердикт будет иным.

Это обвинение, которое я подготовил против оккупирующего государства Израиль, было не просто юридическим документом, а моральным и историческим манифестом. В нём утверждалось: «Сопротивление оккупации – это осуществление фундаментального человеческого права на свободу, неотъемлемая часть человеческого достоинства и сознания. Это ясное и недвусмысленное заявление об отказе от оккупации и её преступлений, акт самоутверждения народа, который отказывается исчезнуть или смириться с несправедливостью». Мы не просили свободу как милостыню; мы осуществляли своё право на неё, данное нам историей, моралью и международным правом.