Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 37 – Марван Баргути

Стоит отметить контекст израильской «юстиции» на оккупированных территориях. На протяжении десятилетий подавляющему большинству арестованных палестинцев отказывали в каком-либо нормальном суде. Их судили в военных судах на Западном берегу и в секторе Газа, которыми управлял целый военный аппарат оккупации, и которые вели офицеры, одновременно являющиеся следователями, обвинителями и судьями. Эти суды работали по законам чрезвычайного положения, унаследованным от британского колониализма, и по военным приказам, издаваемым оккупантом. По оценкам Международного Комитета Красного Креста, с 1967 года через израильские тюрьмы прошло более 750 000 палестинцев – около 25 % всего населения. Это, возможно, самая высокая доля в истории колониальных движений. Арест стал коллективной судьбой, травмой, через которую прошла практически каждая палестинская семья. Мой суд должен был стать кульминацией этой системы, её апофеозом, но на сей раз в гражданском зале, для международной аудитории.

Я отказался признать легитимность этого спектакля. Я отказался предстать перед так называемыми судьями и пытался сопротивляться доставке в зал, но меня, скованного наручниками, силой приволокли под руки охранники. Это был первый акт насилия в том театре, который они называли правосудием.

Сионистская группа, ответственная за суд, мобилизовала все пропагандистские ресурсы. 20 августа 2002 года в зал суда в Тель-Авиве нахлынули десятки журналистов, включая международные телеканалы. Атмосфера была откровенно враждебной и подстрекательской. Так называемые семьи жертв, многие из которых были членами экстремистских поселенческих организаций, были доставлены организованно, чтобы в расистской манере выкрикивать лозунги против меня, против интифады, против всех палестинцев. Их ярость была сродни линчеванию. В то же время моей семье, моей жене Фадве, моим детям вход в зал был запрещён. Это был суд одной стороны над другой, где обвиняемому даже не позволили иметь рядом близких.

С первой же минуты моего входа в зал, перед ослепляющим светом софитов и враждебными взглядами, я решил превратить их спектакль в свою трибуну. Подняв свои закованные в сталь руки, я сжал один кулак двумя ладонями – символ единства и несгибаемости – и прокричал на трёх языках, чтобы меня услышали все: арабском, английском и иврите: «Интифада победит!.. Интифада победит!..»

Мой крик прозвучал как гром среди ясного неба в этой стерильной, враждебной обстановке. Он ошеломил их. Сотрудники службы безопасности и «Шабака» в панике бросились выдворять журналистов и камеры из зала. После этого случая съёмки были практически запрещены, репортёрам выделили лишь несколько секунд для безмолвных кадров, а затем и это прекратили. Они боялись моего образа – образа скованного, но непокорённого лидера, чей дух был сильнее всех их цепей.

Из изучения обвинительного заключения было ясно, что это политический документ, направленный на то, чтобы судить палестинское руководство и методы его борьбы в израильском суде, с целью исказить эту борьбу, назвав её «терроризмом и убийством невинных». При этом полностью игнорировались корни конфликта: десятилетия оккупации, экспроприация земель, строительство поселений, унижения на блокпостах, политические убийства. Они судили реакцию, тщательно забыв о действии, которое её вызвало.