Книга Карлос навсегда. Жизнь революционера, страница 12 – Игорь Молотов

Государственный переворот Леона Кастро тогда провалился. Два младших лейтенанта, управляя танком, преждевременно начали восстание. Их преследовала до того, пока у них не кончилось топливо. Потом капитуляцию офицеров и их незамедлительный расстрел из автомата был снят с разрешением правительства и транслировался по колумбийскому телевидению. Надо сказать, что ни один офицер тогда не был арестован. Только глава заговора, знаменитый лейтенант по прозивщу "Пеначо", герой колумбийского батальона, потихоньку очищал свое имя после серьезного обвинения и готовил новый мятеж. Впрочем, это ему не мешало приходить к семье Рамиресов Санчесов на завтрак каждую неделю вместе с лейтенантом Эрнаном Гютье. Ильич и его младший брат Ленин регулярно навещали его в холодной тихой комнатушке штаба Колумбийского Артиллерийского командования, совмещенной с зеленым участком, на котором гуляли олени.

Ильич вспоминает, что в начале 1961 году их скромную квартирку, каждый день посещали изгнанники из Венесуэлы. Он должен был смотреть за патрулями из ФБР, чтобы «гости» могли входить и выходить из дома без проблем. Однажды, раскусив его «маленькую игру», один агентз ФБР поймал Ильича и попытался допросить. Ильич уверял, что не знает английский язык, а один американец орал на него с жутким кубинским акцентом("gusanos" – выходцы их Кубы, работающие только на ЦРУ)

Видя, что его старые компаньоны по заговору, с самих 40‐х, смотрят на все слишком фанатично и не оценивают реальное положение дел, Рамирес Навас решает вернуться в Каракас.

«С моей помощью, он сперва разорвал и сжег один из двух документов о заговоре 1947, – смеется Ильич, – И за военную часть заговора, и за политическую отвечал его младший брат Карлос Хулио. Комюнике было написано его рукой, первая подпись была тоже его, потом моего отца и сотен офицеров. Подписывались все своей кровью, кроме двух последних заговорщиков, которые оказались агентами посольства. Так как мой отец не был человеком, который лично в руки смог бы взять оружие, он не завоевал власть; но он владел необыкновенным умением организовывать государственные перевороты. Это он научил меня правилам конспирации, показал на практике, как нужно уходить в подполье, чтобы передвигаться между службами разведки и использовать их агентов, особенно женского пола, и как никому не попадаться в лапы. Последний раз я видел моего отца в 1974. С молоком матери я впитал воспитание отца, моего великого наставника и товарища, который мне внушил непоколебимые принципы»

Говоря о своем отце, он всегда отмечал силу его убеждений и особенный взгляд на вещи, который порой становился камнем преткновения между родными людьми. Много лет спустя он говорил: «Я наивно упрекал его в нежелании реально участвовать в революционном процессе, он же безуспешно пытался примирить меня с некоторыми политическими реалиями, давно утратившими свой романтический ореол. Мы отдалились друг от друга, отношения наши стали в основном «эпистолярными», потом иногда встречались на нейтральной территории. Но, вопреки времени и расстояниям, связь между нами всегда оставалась прочной, отношения были проникнуты теплом и любовью. Мой отец всегда, в любых обстоятельствах, очень гордился тем, что я выбрал для себя путь профессионального революционера и храню верность делу, хотя и воспринимал революционное насилие как нечто сугубо теоретическое. Он был убежден, что насилие в исторической перспективе может и должно принимать формы военных государственных переворотов и путчей, призванных разрушить буржуазный строй. Хочу подчеркнуть, что выбор в пользу вооруженной борьбы мне был навязан обстоятельствами, в том числе жестокостью врагов революции. Я, безусловно, хотел в своей борьбе пойти дальше отца. Изживание прошлого, расставание с идеалами и идеями, заложенными в семье, стали для меня одним из главных факторов в выборе пути – пути политического протеста целого поколения, отразившего требования и настроения исторического момента».