Книга Крымский перелом, страница 51 – Эдуард Тен

Фурор от появления на рынке швейных машин превзошёл все ожидания. Из ста машинок первой партии Анвар отложил десять штук для продажи нужным людям. Остальные продали за два дня, несмотря на высокую стоимость. Торговцы буквально завалили Карима заказами, получив в ответ заверения, что в следующей партии компания выполнит все заявки. Получилась достойная смена русским самоварам.

Катерина очень тяжело перенесла смерть деда. Она была рассеяна и молчалива. Я как мог пытался поддержать её, но, судя по всему, у меня не очень хорошо получалось — да и времени было не так много. С утра до самого позднего вечера, а иногда и до ночи, приходилось решать множество вопросов, и они не уменьшались, а напротив, их становилось всё больше. Даже передача полномочий моим служащим и подчинённым не решала проблему нехватки времени — основная часть работы требовала моего личного участия.

В один из вечеров, когда я, уставший, лёг в постель и уже начал проваливаться в сон, Катя, устроившись у меня на груди, задала извечный вопрос жены к мужу:

— Петя, ты любишь меня?

Я почувствовал, что это не праздный вопрос, что за ним стоит нечто важное. Сонливость разом слетела с меня.

— Конечно, любимая, люблю. Очень-очень.

Я нежно привлёк её к себе и прижал, чувствуя, как её дыхание согревает мою грудь.

— Почему ты не говоришь мне об этом? — тихо спросила она. — Я не помню, когда ты говорил мне эти слова. Может быть, тебе они кажутся простыми и обыденными, но это не так. Мне очень важно слышать их, Петя. Знать, что ты любишь меня и что я тебе нужна. Я очень боюсь потерять тебя. Узнать, что ты ушёл и никогда не вернёшься. Тебе постоянно угрожает опасность, и я ни минуты не перестаю тревожиться за тебя. Ты просто не можешь представить, что я переживаю каждый день.

Голос её дрогнул, и я почувствовал, как по моей руке скатилась горячая слеза.

Я прижал её крепче, чувствуя, как в горле встаёт ком. В темноте спальни, в тишине, нарушаемой лишь нашим дыханием, я понял: она ждала этих слов. Ждала, боялась, сомневалась. А я был слишком занят, чтобы заметить.

— Прости меня, Катюша, — сказал я, целуя её в макушку. — Я не знал, что ты так переживаешь. Мне казалось, что ты знаешь, как я тебя люблю, что это видно по моим поступкам. Но я понимаю: слова тоже важны.

Она подняла голову, и в темноте я почувствовал её взгляд, такой родной и доверчивый.

— Тогда говори их чаще, — попросила она, и в голосе её слышалась такая беззащитность, что сердце сжалось. — Просто так. Без повода.

— Хорошо, — пообещал я, поглаживая её по волосам. — Я люблю тебя, Катя. И всегда буду любить. Ты — моя жизнь, моя опора, мой дом. Когда я рядом с тобой, я сильнее.

— А ты знаешь, что о тебе говорят при дворе императора и даже при дворе цесаревича? — тихо спросила она.

— Догадываюсь.

Я был в курсе всех сплетен и пересудов в свете. И подробно информирован, кто и что говорит, даже шёпотом.

— Тебя боятся, Петя, и ненавидят, — голос её дрогнул. — Говорят, что ты жестокий, подлый и безжалостный. Что у тебя нет чести и ты в сто раз хуже Бенкендорфа. Что ты сломал жизнь многим достойным людям, обливая их грязью и помоями, и видишь во всех врагов и предателей. Если Бенкендорф был цепным псом императора, то ты — дьявол, который скоро вырвется из его рук. Что скоро в высшем свете никто не подаст тебе руки.