Книга Крымский перелом, страница 176 – Эдуард Тен

— Всё сделаю, дядька Фёдор, не переживай, — сказал Лука, сжимая в ладони теплый, нагревшийся от тела образок. — Всё будет по-твоему.

— А теперь давай, паря… торопись… — Фёдор с усилием подтолкнул его рукой. — Скоро вороги…

Лука еще раз взглянул на раненого — на его измученное, но вдруг просветлевшее лицо, на седые виски, на руку сжимающую пистоль, — кивнул, круто развернулся и побежал к коню.

Он уже заносил ногу в стремя, когда услышал сзади голоса — гортанные, французские, совсем близко. Торопливо развернул коня, ударил пятками в бока и вылетел из-за вала, низко пригнувшись к холке. А сзади, за спиной, уже слышалось злобное улюлюканье врагов, нашедших свою добычу. И вдруг — грохот. Короткий, оглушительный взрыв, от которого дрогнула земля. Лука не обернулся. Он только сжал зубы, сжал в ладони образок и погнал коня вперед, к своим. Над укреплением поднимался черный дым, Лука знал: Фёдор Заикин выполнил свой последний долг. Осталось Луке выполнить своё обещание.

К пяти часам вечера поле боя затихло, словно выдохнуло. Стороны замерли на занятых позициях, и только спустя два часа томительной тишины корабельная артиллерия трижды ударила по полку графа Муравина. Но и здесь сказалась продуманность командира: его люди окопались на совесть, оттого потери оказались самыми малыми за день — двадцать два убитых да семнадцать раненых.

Я отдал распоряжение начинать запланированное отступление. Как только стемнеет, оставшиеся силы должны были раствориться в ночи, следуя каждый своим маршрутом: кому — усиливать гарнизон Севастополя, кому — уходить в сторону Бахчисарая. В штабе всё пришло в движение: замелькали вестовые, офицеры штаба разъехались чтобы контролировать отступление наших частей. Войска, оправившись после боя, собирались в походные колонны. Прикрывать наш выход оставалась стрелковая дивизия Мангера — ей предстояло занять оборону на Телеграфной и Курганной высоте, перекрыв севастопольскую дорогу. Правый фланг страховала кавалерия: Дикий полк и сборная часть Дорожного. Вторым эшелоном вставала Пластунская бригада. Участок, который они должны были удерживать, в течении следующих суток, был огромен, и бойцы оставались налегке, отправив основные обозы с охраной в тыл, на подготовленные стоянки.

Паша разыскал брата у штабного фургона. Лука сидел у фургона, обессиленно прислонившись спиной к колесу, и, казалось, даже не замечал суеты вокруг. Лицо его было перепачкано пороховой гарью, обмундирование в пыли и поту; весь его вид кричал о том, что всё сражение он провёл в седле.

— Лука, чего такой смурной? Не ранен ли? — в голосе Паши прозвучала тревога.

— Нет, брат, цел я. — ответил Лука глухо, не поднимая глаз.

Но Паша видел: гнетёт брата какая-то тяжёлая дума. Он присел рядом на корточки.

— Случилось чего? Может, помочь чем? Не томи про себя, Лука.

Лука выдержал паузу, потом, не в силах больше держать это внутри, выложил брату всё: и последнюю встречу с погибшим Фёдором Заикиным, и данное ему обещание.

Паша медленно снял пластунку, перекрестился.

— Да, брат… — выдохнул он, помолчал. — Вечная память тебе, Фёдор. — Он положил руку на плечо Луки. — Коли дал слово о дочери позаботиться, значит, так тому и быть. Мы своё слово всегда держим. Сколько там ещё впереди доведётся, а ты, как только возможность выпадет, смотайся в Севастополь. Ежели что, я подсоблю, а может, и сам наведаюсь — мы там бываем часто.