Книга Крымский перелом, страница 151 – Эдуард Тен

Торговец, старый армянин, незаметно перевёл дух, заметив, как переменился парень: из зверя, готового рвать, стал будто ребёнок, увидевший чудо.

— Беру, — выдохнул Лука, и голос его окреп. — Моё.

— Оно дорогое, уважаемый, — осторожно сказал армянин, прикидывая, сколько можно запросить, да чтоб не спугнуть. — Сто рублей бумагой. Или сорок серебром.

Лука хмыкнул, прищурил глаз, и на губах его заиграла хитрая усмешка — уже знакомая старику по многим торгам.

— Ну это ты, уважаемый, загнул, — протянул Лука, поигрывая кошельком. — Золотом-то, османским, во что оценишь? Старой чеканки?

Армянин задумчиво погладил седую бороду, прикидывая, сколько в том кошельке звону.

— Пять золотых, — сказал он твёрдо.

— Три, — отрезал Лука, и в голосе зазвенела казацкая упертость.

Торговались они азартно, с душой и притворными обидами. Армянин хватался за сердце, охал, причитал, что разорит его добрый молодец. Лука в ответ только усмехался, пересыпал в ладони монеты и не уступал ни на шаг.

Наконец ударили по рукам. Сошлись на трёх золотых старой чеканки и пяти серебряных рублях. Лука отсчитал монеты, тяжёлые, с потемневшей патиной, положил на прилавок и аккуратно завернул украшение в бархат — бережно, будто дитя малое.

— В добрый час, — поклонился армянин. — Чтоб той, кто носить станет, счастье принесло.

Лука кивнул, спрятал свёрток за пазуху и вышел из лавки уже совсем другой, успокоенный, будто грозу внутри себя унял.

Он вернулся к телеге Кустова. Фрол, завидя его, насторожился, подвинулся — заслонил собой жену с дочкой, будто чуял беду. Глаза у казака были виноватые: знал, что жёнка сболтнула лишнее, и стыдно ему было, да слова назад не воротишь.

— Чего тебе? — буркнул Кустов, но голос дрогнул.

— Дядька Фрол, — Лука остановился. — Слышал я, что к Полине вашей посватался Грицай Поляков? Сын Григория Полякова, из Романовки?

Кустов нахмурился, подозрительно сощурился.

— А тебе с того какой интерес, Лукашка? Ты вроде не сродни им.

— Да никакого, дядька Фрол, — усмехнулся Лука. — Хочу я Полине подарок от себя преподнести. На добрую память. Без обиды и без корысти.

Он достал из-за пазухи бархатный свёрток, развернул его перед Полиной и её матерью. Жемчужины сверкнули на солнце — мягко, тепло, будто звёздочки упали на бархат.

Бабы ахнули разом, прижав руки к грудям, будто не верили своим глазам. Полина глядела на украшение, раскрыв рот, и в глазах у неё заблестели слёзы.

— Божечки… — прошептала она, зажимая рот ладонью. — Красота-то какая… Лука, да ты што?.. С ума сошёл? Такое добро — и мне?

— Тебе, Полинка, — сказал Лука просто, и голос его был спокойный. — Не сомневайся. Тебе. На счастье. От всей души.

Он помолчал, перевёл дух и добавил, усмехнувшись:

— А то, что Грицай твой убогий да на голову слегка пристукнутый — так то не беда. Зато хорошего казацкого роду, корни крепкие. Так что не пропадёшь с ним, Полинка. Носи подарок мой и вспоминай обо мне иногда — без зла, с добром.

Полина, сжимая в ладонях бархат с жемчугами, не могла вымолвить ни слова — только кивала, смаргивая слёзы.

Лука повернулся к Кустову, тряхнул головой.

— Прощевай, дядька Фрол.

— И ты, Лука, — вздохнул Кустов и положил руку ему на плечо. — Ты не серчай на меня. А бабы… они бабы и есть. Язык без костей и ума крошка.