Книга Шайтан Иван 12, страница 9 – Эдуард Тен

— Ваше сиятельство, во Франции более нет почвы для Луи-Филиппа. Король-гражданин изжил себя. Оппозиция — так называемые «династические левые» — уже не контролирует улицу. Под ними разгорается настоящий пожар. Люди, которых наши агенты называют «социалистами», объединяются в тайные общества. Но не такие, как масонские ложи, а общества, открыто проповедующие среди рабочих.

— Рабочих, граф, я не боюсь, — ответил Бенкендорф. — Рабочий, если он сыт, думает о хлебе, а не о свободе. Разве не так?

Васильев усмехнулся. Он редко позволял себе это.

— В Париже, ваше сиятельство, рабочие голодны. И это не случайный неурожай. Это засуха, поразившая корни старого порядка. Агенты доносят, что уже готовятся банкеты — огромные сборища, где будут произноситься речи. Формально они законны, но по сути — это баррикады на словах. Если король запретит банкет, Париж восстанет. Если позволит — восстание сделается неизбежным, потому что толпа потребует большего. Французы, — добавил он с плохо скрываемым презрением, — всегда хотят зрелищ. Они устали от скуки Гизо. Заметьте, ваше сиятельство: прогнозы и опасения князя Иванова-Васильева полностью оправдались. Это по его приказу центр уделил особое внимание деятельности различных сообществ революционного толка в Европе. И прогнозы, сделанные нами, не предвещают ничего хорошего.

После ухода графа Бенкендорф долго сидел у камина, перечитывая подробный доклад аналитического центра. Ему вспомнился 1830 год. Тогда он был в Париже, видел, как слетел с трона Карл X. Ещё думал, что Луи-Филипп — выход, что буржуазный король сумеет усмирить чернь. Ошибся. Как же он ошибся. И теперь, слушая Васильева, он понимал: Европу лихорадит сильнее, чем в канун Июльской революции. Тогда горели только Париж и Брюссель. А теперь…

Граф разложил перед ним сводки по Германии.

Германия пугала куда больше Франции. Французы бунтуют эмоциями, их легко понять и предсказать. Немцы же бунтуют мыслью. Васильев привез несколько брошюр, отпечатанных в Швейцарии и тайно переправленных через Баден. Бенкендорф бегло прочитал их — слог тяжёлый, учёный, но суть проста: «свобода», «единство», «права человека». И всё это приправлено густым туманом философии, который пьянит немецких студентов сильнее вина.

— В Бадене, Вюртемберге, Саксонии, — докладывал граф, — уже открыто говорят о созыве общегерманского парламента. Либеральные профессора и адвокаты создают союзы. Они называют это Vorparlament. Короли и курфюрсты слабы, они уступают, надеясь откупиться уступками. Но уступки, ваше сиятельство, только разжигают аппетит.

Бенкендорф не стал перечить. Всё это он знал и сам. Двадцать лет твердил Государю: нельзя давать слабину. Стоит правителю один раз поклониться толпе — и считай, что трон уже шатается. Пример того же прусского короля, который сейчас то обещает конституцию, то забирает её обратно. Это хуже, чем твердая рука деспота. Это — агония.

Но самая тревожная новость, которую принес Васильев, касалась не Франции и не Германии напрямую. Она касалась Российской империи.

— У нас есть основания полагать, — сказал граф, понизив голос, — что эмиссары из Парижа уже получили задание связаться с польской эмиграцией в Галиции и с нашими доморощенными болтунами в Киеве и Москве. Они ждут сигнала. Если в Европе вспыхнет всеобщее восстание, они попытаются поднять и Царство Польское, и, возможно, Малороссию. У них есть деньги. У них есть люди.