Книга Шайтан Иван 9, страница 81 – Эдуард Тен

— Что-нибудь можете сказать по этому арестанту?

— Единственное, что могу сказать, осуждён за изготовление фальшивых ассигнаций и монет, пожизненная каторга.

— Да уж, статья серьёзная, — задумался я.

— Вот что, поручик, по прибытии во Владимир, передайте начальнику тюрьмы, чтобы держал Гаврилова в отдельной камере до особого распоряжения и чтоб голодом не морили. Скажите, распоряжение генерал-майора графа Иванова-Васильева. Расскажите о моих полномочиях.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

— Да, поручик. Вот вам деньги на дополнительное питание для арестантов. Без излишеств, увеличьте пайку хлеба. Это лично вам, чтобы жизнь не казалась столь мрачной. — Протянул я пачку с мелкими ассигнациями и сто рублей лично поручику.

— Да, но… — растерялся поручик.

— Берите, поручик, я приказываю. И помните, без безобразий с вашей стороны. Проверю.

— Благодарю, ваше превосходительство, — поручик козырнул.

Я кивнул, пряча жетон, и отпустил его взглядом. Поручик, ещё раз козырнув, неловко вскарабкался в седло и поспешил догонять свою безрадостную колонну, которая уже скрывалась за поворотом, унося с собой звон цепей и призрак прошлого из жизни Зои.

Молчание в карете было тягостным и напряжённым. Павел и Роза сидели неподвижно, понимая, что случайная встреча оставила между мной и Зоей неразрешенное, болезненное напряжение. Я же смотрел в окно на мелькающие верстовые столбы, но мысли мои были далеко от пейзажа. Едва я услышал, в чём обвиняли Моисея — изготовление фальшивых денег, — в голове молнией сверкнула мысль. Чистая, холодная и блестящая, как новый червонец. Не просто деньги. Целая мастерская. Небольшая, идеально оборудованная, способная создавать документы любой сложности — паспорта, свидетельства, подорожные. А дальше — банковские билеты. Английские, французские… От открывающихся перспектив слегка перехватило дыхание. Оплата агентов, точечные подкупы, оперативные расходы — всё это можно было бы покрывать, не потратив ни копейки государственных средств. Незаметно, элегантно, растворяя фальшивки в огромном денежном море. — Но нужна мера, — сурово одернул я сам себя, чувствуя, как ум заносит в опасные дали. — Нельзя спешить. Нельзя обесценивать. Дозировать, как яд.

— Пётр Алексеевич… — её тихий, робкий голос прозвучал в карете неожиданно громко, разрывая давящее молчание. Зоя больше не могла его выносить. — Вы не могли бы… помочь Моисею?

Я медленно перевёл на неё взгляд, будто возвращаясь из далёкого и сложного путешества. Намеренно помолчал, давая ей осознать всю значимость — и всю безрадостную тяжесть — своего вопроса.

— Ты понимаешь, за кого просишь? — спросил я наконец. Голос прозвучал ровно, отстранённо и холодно. — Он осуждён на пожизненную каторгу. В глазах закона он не просто преступник — он «особо опасный». Его судьба предрешена. Окончательно.

Зоя встретилась со мной глазами. В её взгляде читался немой укор, мольба и — да, — тлеющая искра последней надежды. Но, встретив лишь спокойную, непробиваемую решимость в моих глазах, опустила ресницы. Она всё поняла. Просить было бесполезно. Надежды не было.

Я не стал давать ей пустых обещаний. Неизвестно, как ещё повернётся это дело. Сначала предстояло убедить Бенкендорфа дать добро на воплощение моих планов в жизнь. А это была задача, требующая не эмоций, а холодного расчёта.