Книга Дом, где засыпает время, страница 24 – Агафья Вебер

Он закрыл лицо руками и глухо, надрывно заплакал — так выходит глубокая, застарелая душевная боль, когда морок отпускает человека.

Прошло три дня. На исходе четвертого дня Татьяна решила снова спуститься в деревню, чтобы проверить, как приживается её обережная магия. На окраине улицы, у колодца, её уже ждала Нюра. Женщина стояла в чистом, светлом платке, и её лицо казалось помолодевшим на несколько лет. Увидев ведьму и идущего рядом огромного Бакса, Нюра бросилась им навстречу, прижимая к груди узелок со свежим домашним творогом.

— Татьяна, милая, спасительница, — со слезами счастья зашептала она, хватая Татку за руки. — Четвертый день ни капли в рот не берет! Словно подменили мужика. Утром просыпается — взгляд ясный, спокойный. Всю сломанную мебель в доме перечинил, в хлев пошел, порядок наводит, с детьми сидит. Вчера сел за стол, на полку за божницей посмотрел и говорит: «Тепло у нас в доме стало, Нюра, дышать легко». Покой вернулся, Татьяна. Настоящий покой.

Татьяна тепло сжала её ладони, чувствуя, как внутри разливается глубокое, ведьминское удовлетворение. Её сила была не просто щитом от нечисти тайги — она возвращала людям их потерянные жизни.

Бакс сидел чуть поодаль на бревнышке, довольно щуря желтые глаза на октябрьское солнце, а в сознании Татки пронеслось сытое, довольное кошачье:«Вот теперь ты истинная Хозяйка. И люди за тобой, и дом, и тайга». Впервые за долгое время Татьяна чувствовала себя абсолютно, нерушимо счастливой на своей вершине горы.

Золотой октябрь догорал над тайгой неспешно, оставляя после себя хрустальную прохладу по утрам и густой, пряный запах палой листвы. После того как пепел Лиха развеялся по ветру, деревня под горой словно сделала глубокий, чистый вдох. Степан действительно больше не прикасался к бутылке — ходил трезвый, смирный, починил Нюре крыльцо и забор. Сама Нюра, встречая Татьяну у колодца, теперь сияла и всякий раз норовила сунуть ведьме то крынку парного молока, то теплый домашний творог. Кумушки больше не крестились Татке во след, а уважительно кланялись. На Горе признали её силу.

Сама же Татьяна наконец-то смогла перевести дух. Времянка обустроилась, быт наладился, и в один из тихих вечеров, когда за окном завывал порывистый осенний ветер, она решила заняться тем, до чего не доходили руки — разбором старых тёткиных сундуков в главном доме.

Бакс мирно дремал у натопленной печи, лениво подергивая хвостом, когда Татьяна, перебирая связки сухих трав и старые обереги на дне резного ларца Алевтины, наткнулась на потайное отделение. Пальцы нащупали неровный край доски. Щелчок — и на свет явилась старая тетрадь в потемневшей от времени кожаной обложке, перевязанная конопляной бечевкой. На первой странице знакомым, резким тёткиным почерком было выведено:«Преемнице моей. О тех, кто держит Рубеж с той стороны».

— Бакс, глянь-ка, — тихо позвала Татьяна.

Мейн-кун мгновенно открыл зеленые глаза, по-хозяйски вспрыгнул на стол и уставился на пожелтевшие страницы. Его уши чутко дрогнули, а золотые кончики слабо блеснули в полумраке.

Татка перелистнула страницу и нахмурилась. Там были не просто заговоры. Тётка Алевтина зарисовывала странные символы, похожие на переплетенные корни, и карты Дальних Топей — тех мест, что лежали далеко за владениями знакомого Лешего. Между страниц обнаружился обрывок старого письма сорокалетней давности, адресованный тётке от какого-то «К.»: