Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 5, страница 87 – Миф Базаров

Лайки подняли головы раньше, чем я что-то почувствовал.

Сначала одна, под головной машиной, потом остальные шесть. Морды смотрели в темноту, уши повернулись, шерсть на загривках поднялась дыбом. Ни одна не залаяла, лишь вожак подошёл к Ерохину и встал рядом.

Тот отошёл от костра и снял с плеча ружьё.

— Фару!

На крыше головной кабины вспыхнула фара-искатель, луч ударил в темноту. Кочки, изморось, тени от лиственниц. Пусто.

Я потянулся щупом туда, куда смотрели собаки. Нащупал ближнего зверя и вошёл сверху, туда, где свалено всё в одну кучу. Голод. Холод в лапах. Тревога. Запах людей, собак и мяса из котла. Ни одной мысли, обычная звериная каша в голове.

Только голод жёг не по сезону. Обычно к наступлению холодов зверь уже отъелся, поэтому ленив. А тут злой голод, как в марте, когда на кону жизнь: или зверь хоть что-то съест, или придётся умирать.

Двадцать голов. Может, больше.

— Идут, — сказал я. — Десятка два. С трёх сторон.

Ерохин глянул на меня, на собак и спрашивать не стал.

— Стволы готовь!

Пятьдесят метров.

Тридцать.

Луч поймал первого зверя. Низкий, на коротких лапах, ростом с лайку и длиной в две. Шёл по мху волной, спина горбом, а за ним второй, третий.

— Ласка! — заорал водитель, светивший фарой-искателем.

Ружья ударили вразнобой, все десять. Лайки сорвались из-под колёс навстречу, и сразу было не разобрать, где чей визг.

Я вскинул дробовик. Картечь. Револьвер пока не трогал, приберёг на потом.

Выстрел. Ласку сбросило с подножки.

Вторая нырнула под кузов. Выстрел.

Третья пошла поверху, по брезенту машины с мукой. Её сняли из двух стволов разом, и туша скатилась мне под ноги.

Справа закричали. Один из обозных катался по мху, а на руке у него висела ласка, вцепившись сквозь ватник. Ерохин ткнул ей стволом в ухо и нажал на спуск.

Санька стоял у костра с пустыми руками. Вода в бочке у второй машины стояла подо льдом в ладонь, лужи промёрзли до дна. Растопить такой лёд Саша мог бы, только нужно его греть, а это долго и дорого. Хотя тогда, в поезде, со стаканом у Саши вышло за секунду, только наоборот: из воды в лёд. На бочку он даже не взглянул.

Из темноты на свет вылетела ласка, прямо на него.

Пятнадцать метров.

Десять.

Дробовик пустой.

Я вошёл в её голову и подбросил туда мысль про кровь. Тёплую, свежую, рядом, левее, у колеса. Там лежал её сородич с разнесённым боком, и зверя тянуло туда и без меня. Подбросил на секунду и отпустил.

Ласка вильнула влево, к колесу, и вцепилась в мёртвого. Я выхватил револьвер и выстрелил разрывным ей в загривок.

Остальные ушли в темноту, не оглядываясь. Голод их не отпустил, просто страх оказался сильнее.

Девять ласок у колёс и одна лайка.

В костёр подбросили дров и зажгли ещё два в двадцати метрах от лагеря. Ерохин разбил обухом лёд в бочке и повесил чайник, а я, пока тот закипал, вылечил охраннику руку. Мясо порвано, жилы целы, работы минут на пять. Тот смотрел в сторону и ругался в рукавицу, потом отнёс свою лайку к головной машине, положил её в кузов, накрыл мешковиной и сел рядом на подножку, долго перешнуровывая ботинки.

Как твари значатся в бестиариях, я не знал, видел впервые. Обозники звали их ласками, ласково, чтобы не накликать беду. Шкура на дохлых оказалась бурой, летней. Белеть ещё не начали: мороз застал их раньше, чем звери успели подготовиться. Макры, извлечённые из туш, оказались мелкими, дешёвыми.