Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 5, страница 84 – Миф Базаров

— А мы что, на север едем? Я так и думал, что в «Павловске» не остановимся.

— Почему?

— Ну как же. Ботинки у вас зимние, а в гараже у мотоцикла пристёгнуты два шипованных колеса, — он загнул два пальца. — С таким на юга не ездят. А север в колониях только в одном месте, в части миров водного сектора.

— Допустим.

— А дальше куда?

— Попутешествуем с тобой. Куда-нибудь подальше. Ты же не против отправиться в небольшую экспедицию?

Санька прищурился.

— Храмы искать будем?

— Не исключено.

— Так ты, наверное, по той таблице, что мне в бронепоезде показывал, храмы намерился проверять?

Я помолчал и кивнул.

— Хочу один храм отыскать в восьмом кольце.

Санька аж подпрыгнул на диване, блокнот съехал на пол.

— В «Мирный»! Точно, я ещё тогда про него спрашивал. Там же «жилой» стояло! Миры там суровые и пустые. Хотя их толком и не описывал никто.

Память у Жимина, как и говорил Захар, слоновья: одно слово из чужой таблицы помнил неделю. И шов, который я ему сводил, держал.

Санька подобрал блокнот, раскрыл, закрыл, снова раскрыл.

— Игорь, так мы зачем едем-то туда? Дядя Захар сказал, у тебя отпуск. А мне сказал, что прятаться еду, пока всё не уляжется.

— И то и другое. Просто чего время терять, надо заняться чем-то полезным. Да и к тому же открыть телепорт в водном секторе миров после пятого кольца может только маг воды. Или ты не обучен?

— Я? — парень выпрямился. — Обижаешь.

Потом помолчал, глядя в окно, и вдруг рассмеялся.

— Мы с тобой сейчас как вода в тройной точке. И отпуск, и прятки, и экспедиция — всё разом.

Шутки я не понял. А Санька сидел и давился от смеха, то и дело прыская, и я не удержался, потянулся к его верхнему слою. Только к верхнему: ниже свежий шов, а зашитую рану не расшивают.

Тут вагон прошило фиолетовой дымкой, по рукам побежали мурашки, и щуп с Санькиного слоя сорвало, как ладонь с мокрого поручня. На три секунды, не больше. Потом он лёг обратно сам.

За окном вместо степи уже потянулись сады «Ярцево». А в Санькином верхнем слое лежало яркое воспоминание с кафедры: аудитория, доска, на доске три кривые сходятся в одну точку, и профессор стучит по ней мелом. «Вот она, господа, тройная точка. Только здесь лёд, вода и пар живут вместе. Сдвиньте давление или температуру хоть чуть-чуть, и одного из трёх не станет».

Санька всё ещё смеялся.

Выходило, что отпуск, прятки и работа держатся у нас разом, пока ничего не сдвинулось. Что сдвинется и чего первым не станет, я знал и без Санькиного профессора: отпуска. А что тут смешного, так и не понял.

Ай… Не важно.

«Павловск», куда я по легенде ехал на юга, я проспал почти целиком и запомнил только небольшой кусок с рыжей степью. Шляпки и купальники сошли там ночью, вместе с теми, кто ехал отдыхать.

Сады шли за окном до самого обеда, ряд за рядом, и у переездов стояли грузовики с ящиками яблок, груш и винограда, ждали, пока мы пройдём. Санька до обеда сидел над блокнотом, после обеда спал, а Кузьмич кормил нас по часам, видать, как наказал ему Захар. На вокзале в Ярцево, мимо которого несколько дней назад мы с Захаром пролетели на всех парах, над перроном хрипел рупор и объявлял скорый «Кипень» — «Ярцево» — «Павловск» — «Новогородск». На этот раз скорый никто не задерживал: стояли и пропускали его мы.

По перрону ходили торговки с корзинами ярцевских фруктов. На большой земле их ценят как лекарство: от светящихся садов, говорят, в них что-то остаётся. А на севере, где свежего не видят по полгода, им рады вдвойне, и я взял два ведра яблок, чтобы пересыпать в мешок и приторочить к мотоциклу. Перрон я прощупал по привычке, пока продавщица завязывала мешок: верхние слои у всех гудели про цену да про сдачу.