Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 5, страница 27 – Миф Базаров

Её я и вынул, а ящик подвинул по верстаку к Гене.

— Остальное твоё.

— Игорь, ты чего? — Гена посмотрел на кошели, потом на меня. — Это ж кэповы. Это ж всё, что у него…

— Ты его друг, тебе ими и распоряжаться. Если не против, я проверю, действительно ли это переписка с моим отцом.

Моисеев кивнул, посмотрел на кошели, затем взял в руки запечатанный конверт, повертел, так и не открыв, и положил обратно в коробку. Потом взял со стойки разводной ключ, подержал и вернул ровно туда, откуда взял. Рука сама нашла под воротником цепочку с амулетом и отпустила. Он опустился на высокий табурет у верстака, упёрся локтями в колени и снова поднял глаза на створку, за которой скрылась Клавдия Петровна.

Я сел на соседний табурет под лампой и заглянул в банку.

Внутри, плотно, торцами вверх, стояли три пачки конвертов, перетянутые бечёвкой. Я вытащил их и пересчитал по краям, не развязывая, вышло двадцать три. На каждом стоял сахалинский штемпель, и даты на штемпелях шли подряд, редко с разрывом больше месяца, от осени через весь следующий год и до августа. Последний конверт лежал отдельно и был вдвое толще прочих.

Оставалось убедиться, что это действительно те письма. Я развязал ближнюю пачку, вынул конверт из середины и развернул первый лист. Мелкие ровные буквы шли одна к другой, и почерк я узнал раньше, чем разобрал первое слово.

Палец остановился сам, на середине листа, там, где стояло моё имя.

«…Вы спрашиваете о детях. Младшие растут и хлопот не доставляют, кроме шума. А за старшего мне тревожно. Игорь слишком любознателен, и говорю я это без всякой гордости. Сын явно пойдёт по моим стопам, да он уже пошёл, и на месте ему не усидеть. И если Игорь не найдёт ту единственную, которая поймёт его так, как поняла меня Лена, то не доживёт и до тридцати».

Со следующей строки отец опять писал о деле.

Я сложил листы, как они лежали, и стал заталкивать конверт обратно в пачку. Он не шёл, упирался в соседний, и соседний, уже вскрытый, раскрылся у меня в пальцах. Из него выскользнул картонный прямоугольник и упал на бетон лицевой стороной вниз, прямо напарнице под ноги.

Маша подняла его, не переворачивая, стряхнула с края пыль и протянула мне, а сама отвернулась к верстаку и стала разглядывать крепёж инструмента.

На обороте отцовской рукой стояло «Сахалин, июнь», и больше ни слова.

Снимали на крыльце нашего дома, солнце светило в глаза, заставляя всех щуриться. Отец стоял за мамой и держал руку у неё на плече. Мать сидела на стуле с младшим на коленях и держала его за обе ручки, чтобы не вертелся. Сестра в белом платье пристроилась рядом и одной рукой прижимала к себе погодок в матросских костюмчиках, а другой ловила за воротник того из них, кто смотрел не в аппарат, а куда-то вбок. Все при параде, и только я сбоку, у перил, в старой кожаной куртке с разодранным рукавом.

Мама за завтраком просила меня надеть новый костюм и никуда не уходить. А я ушёл на северные скалы, где на уступе гнездились бакланы, потому что поспорил с соседским Митькой, что достану яйцо. Яйцо я достал, клок рукава оставил на камне и прибежал, когда фотограф уже расставлял всех для кадра. Переодеваться времени не осталось, и отец ничего не сказал, только поставил меня с краю, рваным рукавом к перилам, но рукав всё равно попал в кадр.