Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 5, страница 111 – Миф Базаров

Археолог попробовал последним и только один раз. Давил он иначе, тепло, сразу на весь объём, да и не давил даже, а скорее настойчиво предлагал согласиться. Я не согласился. Он кивнул мне через стол, как кивают соседу по купе, и больше в тот вечер не пробовал.

Перед сном он попросил парня с краю сходить к хранилищу и глянуть ящики.

— Утром гляну, — тот даже головы не поднял. — Там под сорок.

Просить второй раз археолог не стал, только посмотрел на него. В верхнем слое у парня что-то натянулось и ослабло, как леска, когда рыба сходит с крючка, и я поймал это самым краем щупа, не залезая глубже.

— Схожу, пожалуй, проветрюсь, заодно и ящики гляну, — парень встал и потянулся за курткой.

Вернулся он через четверть часа, белый от мороза, и доложил, что с оружием всё хорошо. Кому тут красть, в мире, где, кроме нас, ни души, он не спросил.

— Спасибо, дружок, — археолог подвинул ему кружку.

Магия газлайтинга в империи запрещена, и наказание за неё одно: смерть. Приводить его в исполнение мне положено по должности. Но под этой крышей действовало правило старика, и я сидел за столом и пил чай сектантов.

Дежурство на кухне перешло к тому, который просил за столом соли. Никодимов заметил, как гость мастерски чистит рыбу. Он не скоблил, а снимал кожу вместе с чешуёй одним движением, а затем целиком вынимал хребет, и всё это не глядя, нож у него ходил сам. Так управляются те, кто простоял у плиты всю жизнь. С того дня готовил гость.

— Рыбу долго не варят, — ответил он, когда Санька спросил, зачем он сдвинул кастрюлю на самый край плиты. — Она не мясо. Перестоит — и всё, обиделась.

Из муки он нажарил лепёшек на чугунной сковороде, привезённой с собой. Хлеба мы не видели с сентября. Никодимов разломил доставшуюся ему лепёшку пополам и долго держал половину в ладони, прежде чем откусить. Обычно он доедал раньше всех и уходил к грибам, а в тот вечер сидел, пока в кастрюле не показалось дно, и ел медленно, первый раз на моей памяти.

Первую неделю после каждой миски я проверял по каналу себя и Саньку, не попало ли в кровь чего лишнего. Лишнего не нашлось. Повар, похоже, знал не хуже меня: кто кормит дом, тому в нём и верят.

А водника чужой школы Санька нашёл сам, ещё в первый день, когда тот ставил внизу хранилище под ящики. Стены водник поднимал из снега, переводя его в лёд пластами, как кладку, и Санька смотрел на это, забыв про блокнот.

— Ты где так научился? — он подсел к воднику в первый же вечер.

— У нас этому с малолетства учат. А ты?

— Собственно, нигде. Досталось.

С того дня их было водой не разлить. Сравнивали, спорили, показывали друг другу то на кружке воды, то на стене хранилища, и через день водник уже поправлял Саньке руку, а тот ему расчёт. Водник говорил «у нас» через слово, хотя иномирного в этом парне не было, кроме магии, ни на грамм, да и контур не горел.

Зато я видел другое. Когда они вечерами сидели вдвоём и обсуждали водную магию, чужая сторона межи у Саньки разгоралась, как угли, если на них подуть. Я чуял это через шов из любого угла пещеры.

Через неделю Санька нашёл нас со стариком в дальней пещере, у грибов, сел на перевёрнутое ведро, раскрыв блокнот.

— Он со льдом делает то же, что я, Игорь. Один в один, только быстрее. Я, когда перевожу воду из одного состояния в другое, постоянно думаю, а он не думает. Он с этим вырос.