«Я стремился изобразить чувство, которое неоднократно меня мучило; моей местью ему пусть будет то, что я его теперь предаю гласности».
(Фридрих Ницше)
«Историк обычно ненасытен в том, что касается фактов: всё ему мало. У него почти всегда такой неудовлетворённый, голодный вид, что у нас из сочувствия возникает желание сфальсифицировать несколько историй специально для него и сунуть их ему в пасть: пусть пережёвывает. Причиной этой “прожорливости” служит то, что историк, стараясь избежать головной боли, предпочитает, чтобы история создавалась как бы сама собой, спонтанно, как образуются коралловые острова, – усилиями самого времени. Однако правда заключается в том, что даже если бы мы располагали всеми мыслимыми сведениями, это ещё не была бы история. Более того, порой достаточно и небольшой части этих фактов, чтобы приблизиться к подлинной Истории Человека».
(Хосе Ортега-и-Гассет)
«Пока человек жив, он не будет счастлив».
(Кто-то из древних греков)
«Так путник, чей пустынный путь
Ведёт в опасный мрак,
Раз обернётся и потом
Спешит, ускорив шаг,
Назад не глядя, чтоб не знать,
Далёк иль близок враг».
(Сэмюэл Т. Кольридж, перевод Вильгельма Левика)
«Над вами смеются, насмешки раздражают вас, к вам несправедливы, и т.д., и т.п. Но вы, думаете, первый человек, попавший в такое положение? Вы что, талантливее Шатобриана или Вагнера? А ведь над ними издевались ничуть не меньше. Но они от этого не умерли. Вы – первый посреди упадка искусства нашего времени…»
(Шарль Бодлер – Эдуарду Мане)
«Издатель всегда имеет дело со своенравным живым сырьём».
(Мюриэл Спарк)
«Одна случайная строка
Порой зацепит глаз —
Когда творца простыл и след —
Сильна зараза фраз —
И через целые века,
Быть может, ты вдохнёшь —
Того отчаянья туман —
Той малярии дрожь».
(Эмили Дикинсон, перевод Георгия Кружкова)
«Когда рассеется угар влюблённости, человек с удивлением спрашивает себя: “Ну чего я так бесновался?”»
(Тэффи)
«Перед расставанием бывает минута, когда любимый человек уже не с нами».
(Гюстав Флобер)
«Дай стать мне лирой, как осенний лес,
И в честь твою ронять свой лист спросонья,
Устрой, чтоб постепенно я исчез…»
(Перси Биши Шелли, перевод Бориса Пастернака)
«Нас только дух наш может вознести.
Любой поэт, начавши с развлеченья,
В конце влачит ярмо тоски и помраченья».
(Уильям Вордсворт, перевод Сергея Степанова)
Возможно, всё дело в том, что Нуров высокомерно относится к самому искусству драматургии, – сказала Людвига. – Оно кажется ему вторичным, простым по отношению к прозе или поэзии, но постичь его законов он не может. Вот и получается, что есть история, диалоги, характеры, конфликт, есть даже идея, а пьесы – нет. Он просто не любит театр!
Руся шумно заёрзала в подушках, которые вроде бы так удобно раскидала вокруг себя – а вот и нет, неудобно. Хромой Людвигин пёс Валентин, которого подруга забрала из приюта сразу после Нового года, отозвался на это недовольным рычанием. Ему не нравилось, когда производят столько шума.
— Валентин, а ну прекратил сейчас же! – Людвига бросила в собаку биркенштоком, пёс решил, что это игра, и жестоко огорчился, поняв, что всё-таки нет.
— Но ведь ты взяла тогда его «Анабасис»! Я же помню, как ты восхищалась – наконец-то новое слово в драматургии, а то у всех как под копирку – геи, травмы, говорящие наркотики!
