Онлайн книга «Можно и так сказать»
|
Аркадий поморщился. — А можно хотя бы пять минут не упоминать Людвигу? Тоже мне эксперт-драматург! — Ну уж в театре-то она разбирается! Они столько раз спорили об этом, что заранее знали, какие у кого будут аргументы. — Так о чём твоя пьеса? – миролюбиво спросила Руся. — О человеческом выборе. О близости религий. И о природе творчества. — Пипец! – искренне ужаснулась Руся. – Это никто никогда не поставит. И Косова ни за что не примет вместо романа пьесу о близости религий. Как, ты сказал, она будет называться? — Я ещё не говорил. Она будет называться «Духота». Руся закатила глаза. Её, как выразился бы Чурбак, терзали двойственные чувства. С одной стороны, она была рада, что Аркадий вроде бы возвращается к себе и обдумывает что-то новое – пусть даже пьесу (хотя это, конечно, катастрофа). С другой, она была в ужасе, потому что, скорее всего, «Духоту» эту ничто хорошее не ждёт – провалится, как и «Анабасис», с треском. Нечеловеческим усилием воли (вновь процитируем Чурбака) Руся объединила обе стороны – и пришла, как всегда, к гениальному решению. Пусть начнёт писать свою пьесу, пусть выйдет из коварного ноябрьского пике, а потом уж она убедит его вернуться к «Коню Наполеона»… Ире Косовой отправит завтра билеты на премьеру в ТСТ, не совсем в Ирином вкусе, конечно, спектаклец, зато модный – о нём везде пишут, одна только Тюлькина уже раз пять восклицала в разных изданиях, что «не понимает, как Людвига это делает!». Плавно скользя по волнам своих мыслей, ощущая привычное и такое приятное всемогущество, разливавшееся по мышцам сладкой негой, Руся слегка отвлеклась от того, что говорил в этот момент Аркадий. — Но у меня нет никаких сил, чтобы писать… Здесь я ничего не могу делать, тут всюду она, понимаешь… Вот скажи, ну как она могла поступить со мной так расчётливо жестоко, в такой день? Ведь если бы я написал такое в романе, меня тут же обвинили бы в том, что я перебарщиваю со спецэффектами… Что Софья – просто какой-то монстр в юбке, озабоченная самка! Руся дипломатично промолчала. — Не надо так громко думать! – рассердился Аркадий. – Я сам всё понимаю, но… Знаешь, я тебе не рассказывал, но ведь она со мной буквально за полчаса до выхода на церемонию… — Рассказывал! – вскипела Руся. – Хотя вообще-то бывшим жёнам такое не рассказывают! А ты уже раз десять! — Ну прости, – огорчился Аркадий. – Мне же не с кем это больше обсуждать. — Да нечего вообще уже это обсуждать! Надо начать последовательное забывание. — Никогда этого не умел. — Значит, пора научиться. Так что, ты хочешь поменять квартиру? — Нет, ну что ты. Скорее, на время уехать. — Раньше я бы тебя отправила куда-нибудь в Париж или в Лозанну, – грустно сказала Руся, – но сам понимаешь, сейчас с этим некоторые сложности. Как насчет Переделкино? Она, ещё не договорив, поняла, что это плохая идея – Аркадий, конечно же, как все мало-мальски востребованные писатели, много раз ездил в Переделкино, им даже должны были выделить там дачу, но случился развод, и на ту дачу очень вовремя въехала Мира Антагоньева, у которой семеро по лавкам. Лавок на даче хватило всем Антагоньевым, но и Нуровы не обиделись, они не питали к писательскому посёлку особо тёплых чувств – Руся любила городскую жизнь, что же касается Аркадия, то… «Здесь слишком много дó`хов, – говорил он. – Идёшь налево, там Фадеев застрелился, идёшь направо, там Лиля Брик отравилась. Или ещё не отравилась, они гуляют с Катаняном, и злые языки говорят – смотри, вон кукловод идёт с куклой. На той аллейке Каверин меняет сторону, чтобы не столкнуться с Катаевым, и делает вид, что не знает его. Чуковский, Тарковский, Евгений Петров, Высоцкий со своим бильярдом… И все, каждый, что-то пишет, о чём-то думает, смотрит в ту самую сосну, в которую ты уставил свой застывший взор. А кладбище? – продолжал Аркадий. – Туда ступить невозможно без мысли: а что, если меня тут не похоронят?» Руся поспешно успокаивала его – конечно же, похоронят, у неё уже есть участочек на примете, и он начинал сердиться уже по другому поводу: неужели она так черства, что ждёт его смерти? Уже готовится, да? |