Книга Можно и так сказать, страница 31 – Анна Матвеева

Аркадий поднял на неё сухие, но при этом плачущие глаза, и Руся поняла, что сделала в своих рассуждениях опасный поворот. Тпрру, и-го-го, чуть помедленнее, кони! В любом случае убиваться из-за того, что уже произошло, бессмысленно. Вспомни своих любимых стоиков, к которым отсылал меня все годы нашей совместной жизни, а их было (лет, не стоиков) без малого двадцать! Вспомни, я не знаю, дзен-буддистов. Тебе нужно срочно выпутываться из этой паутины, потому что, Аркадий, прошёл уже месяц, и ты не написал за это время ни строчки, и Косова больше не ведёт со мной светских бесед по телефону, а с порога требует роман! Мне её коса уже по ночам снится, она меня душит в кошмарах этой своей косищей!

— Роман? – хриплым голосом переспросил Аркадий, а потом страшно, с какими-то грозовыми перекатами, расхохотался. – Романов я точно писать больше не буду.

Руся в этот момент как раз встала, чтобы подогреть чайник, – и ухватилась обеими руками за «кухонный остров из мрамора» (кажется, так это называется), чтобы не упасть.

— А что будешь? – осторожно спросила она.

— Ничего не буду, – продолжил хохотать Аркадий, пока Руся сглатывала вместе с горькой слюной свои надежды.

— И на что ты жить собираешься? – по-матерински заботливо спросила она.

Ей некстати вспомнился стоматолог, к которому она была записана на послезавтра, – сочный фламандский тип, который в процессе лечения пел песни и рассказывал анекдоты. Стоматолог уже «обсчитал» примерную стоимость новых зубов – и она внесла половину.

«А ещё эта кошка на Выселках…» – тоже некстати вспомнила Руся.

Что ж, они как-нибудь проживут. Руся продаст квартиру тётки Любови, или можно сначала не продавать, а сдать кому-нибудь приличному. Денису помогать так, как прежде, конечно, уже не получится, ну и ладно, может, это даже на пользу. Надо, правда, ещё вступить в права наследования – и молиться, чтобы единокровные сёстры (с братьями она не общалась и не была уверена в их существовании) не опротестовали завещание, как это обычно бывает в Москве.

То ли какие-то изменения в Русином лице заставили Аркадия посерьёзнеть, то ли он и впрямь впервые задумался о том, на что собирается жить… Почесав в затылке, скривив губы, как привык делать с детства (Руся читала его лицо, как букварь, где вечная мама моет вечную Лару), он вдруг промямлил:

— Вот разве что пьесу…

Руся выронила из рук чашку с кипятком и неожиданно проворно для человека такой комплекции отпрыгнула назад – так что досталось только полу.

— Только не это! Ты что, забыл?

— Конечно же, я всё помню, Русечка, – печально улыбнулся Аркадий, – но прошло столько лет, и теперь всё обязательно получится, просто не может не получиться! У меня уже есть идея, название, герои…

— Для Соньки, конечно, будет роль? – ядовито спросила Руся.

— Нет! – вскинулся Аркадий. – Хотя история женская, и всё происходит в самолёте, точнее, в двух аэропортах и на борту самолёта… Подожди, я найду тряпку (он заметил наконец, что Руся всё это время пытается собрать воду с паркета клочком бумажного полотенца).

Чашка, к счастью (к несчастью!), не разбилась, всего лишь закатилась в угол и встала там как наказанный ребёнок.

Да и тряпка нашлась – правда, в неожиданном месте. Не будем уточнять в каком.

— Людвига говорит, – вспомнила вдруг Руся, выбрасывая тряпку в помойный пакет, ибо там ей было самое и место, – что главное это когда автор сам понимает, о чём его пьеса.