Книга Линия иной судьбы 1, страница 27 – Дмитрий Соловей

Я в это время грыз чуть подсоленную луковицу, макая сухой сухарь в кружку с водой. Вдруг за спиной раздался тихий возглас. Бабушка ойкнула и бессильно осела прямо на свой заветный тюк с ковром.

В дверях, тяжело дыша прямо на дорожном чемодане сидела мама Нина. Она плакала и просто не могла встать от пережитого напряжения.

Как⁈

Как она умудрилась пробраться в Харьков? Город ведь закрыли наглухо, поезда шли только на восток, никого чужого со стороны Кавказа в прифронтовую зону и близко не пускали! Но она прорвалась. В ту же ночь, наплевав на наши уговоры, мама Нина утащила меня в сырой подвал под непрекращающийся вой сирен.

Я привычно уснул, уже не обращая внимания на подрагивание земли и далекие звуки взрывов. Женщины же в эту ночь не спали, а собирались в дорогу. Из старой бордовой скатерти с тяжёлыми кистями баба Лиза пошила заплечный мешок и для матери. Утром мама даже покрасовалась в нем перед зеркалом. Нагрузили его прилично, не знаю, сколько килограммов в итоге получилось, но все мои заветные запасы сгущёнки и тушёнки этот импровизированный рюкзак вместил полностью.

Пока мать где-то бегала по инстанциям, бабушка при помощи Павла снова перепаковала тюки, с горьким сожалением выкинув свои тяжёлые чугунные формы для выпекания пирожных и тортов — память о былой мирной жизни. Погладила пушистый мех каракулевого пальто и, вздохнув, тоже оставила его висеть в шкафу. Зато свою зимнюю шапку-кубанку решительно запихнула в чемодан Нины.

Мама приехала из Махачкалы почти без вещей, и бабушка вовсю этим воспользовалась, доверху забив её чемодан полотенцами, чистым постельным бельём и какими-то необходимыми в хозяйстве женскими вещами. Что-то ещё переиначить в тюках баба Лиза больше не успела. В дом влетела взмыленная, запыхавшаяся мать и с порога крикнула, что медлить нельзя — мы срочно грузимся на подводу и едем на вокзал.

Уж не знаю, каких титанических усилий и скольких седых волос ей это стоило. Мама где-то раздобыла деревянную подводу с лошадью. Наспех швырнула туда наши пожитки и возница погнал лошадь в сторону вокзала. Мать же каждую минуту поглядывала на часы, боясь опоздать к эшелону.

Лошадь шла медленно, телега отчаянно скрипела, а время утекало сквозь пальцы. И тут со стороны Корсиковской улицы показался армейский грузовик. В кузове сидели советские солдаты, а в кабине мелькнула фуражка лейтенанта.

Мама Нина сорвалась с подводы как безумная, выскочив прямо наперерез машине и раскинув руки. Грузовик резко затормозил.

— Помогите, ребята! — закричала она, заглядывая в открывшееся окно кабины. — Я жена командира, везу детей!

Какая жена командира? Мой дядя Шура — монтажник на заводе, а отец… отца у Валентина давно не было. Святая ложь во имя спасения, бьющая по чувствам молодых бойцов. И это сработало. Нас подхватили, в мгновение ока закинули наши тюки в кузов к парням. Меня с бабой Лизой усадили в тесную кабину к лейтенанту — и уже через пять минут машина затормозила у перрона.

Лейтенант сам пошёл в забитую людьми воинскую кассу, куда гражданских не подпускали на пушечный выстрел, и лично выправил нам посадочные документы.

Поезд подошёл к перрону уже глубокой ночью. Вокзал был погружён в глухую светомаскировку, фонари не горели, и огромная толпа у путей колыхалась в темноте, как сплошное чёрное море. Посадка оказалась страшной.