Книга Линия иной судьбы 3, страница 71 – Дмитрий Соловей

Слушая этот монолог, я продолжал удивляться. Моё послезнание из двадцать первого века здесь буксовало. Я-то привык воспринимать хрущёвскую оттепель как время, когда после смерти Сталина людям наконец дали немного свободнее дышать. И совершенно не помнил про вот эту новую волну борьбы с религиозными пережитками.

Вернувшись домой, я первым делом заглянул на кухню, где баба Лиза привычно хлопотала у плиты.

— Баб Лиз, — позвал я её. — Ты это… иконку свою лучше куда-нибудь спрячь от посторонних глаз.

— Да что ты, Валенька? — удивилась она, вытирая руки о фартук. — Чай, не тридцатые годы на дворе. Вон, после войны сколько храмов открыли, в станицах люди и крестятся, и праздники помнят…

— По комсомольской линии бумага новая пришла, — вздохнул я, присаживаясь на табурет и принимая из её рук кружку горячего чая. — Велено усиливать атеистическую работу. Пока, может, это всё больше для отчетности, но ты же знаешь, как у нас бывает. Сначала требуют провести лекцию, потом начинают интересоваться, кто в церкви был, а потом какой-нибудь особо сознательный активист решит отличиться.

Баба Лиза сразу посерьёзнела.

— И что теперь? Образок прятать?

— Не выставляй напоказ, — посоветовал я. — Вдруг кто-нибудь из особо бдительных товарищей увидит и решит донести. Я же комсорг курса, сама понимаешь.

Бабушка испуганно всплеснула руками и пошла прятать икону.

— Господи прости, — прошептала она по пути. — И чего им, иродам, боженька-то помешал…

— Государственная политика, бабуль, — усмехнулся я, отпивая чай. — Ладно, ты главное на улице при людях лишний раз не переживай вслух.

Сам я, разумеется, к вере бабы Лизы относился абсолютно лояльно — в моём времени каждый верил во что хотел, и это никого особенно не волновало. Но здесь, в пятьдесят четвёртом, мне приходилось играть по чужим правилам.

В середине октября маразм с антирелигиозной кампанией докатился до того, что райком ВЛКСМ обязал наш техникум выделить активистов для «воскресного дежурства». Даже ехать никуда не пришлось — наш химико-технологический делил здание с монтажным техникумом на углу улиц Мира и Коммунаров, а рядом, в том же квартале, возвышался огромный Свято-Екатерининский собор. Меня, как комсорга, разумеется, припахали старшим.

Вместо законного выходного дня нам выдали задание: торчать с утра пораньше неподалеку от ворот собора и бдительно присматривать, не затешется ли среди молящихся старушек городская молодежь. Ну и проводить «разъяснительные беседы о вреде религиозных предрассудков», если кого заметим.

Стоя на холодном ветру и переминаясь с ноги на ногу, я мысленно исходил глухой яростью. Мой внутренний человек из двадцать первого века просто отказывался понимать эту показуху. В городе хватало дел поважнее, которыми можно было бы занять молодых здоровых парней, но вместо этого нас поставили караулить церковные ворота.

После большой амнистии пятьдесят третьего года в стране и без того хватало тревоги. На свободу вышло огромное количество людей. Вечерний Краснодар в этот период спокойным городом точно не назовёшь. Грабежи, квартирные кражи, драки и поножовщина никуда не делись. Но у государства отчего-то главными виновниками всех бед стали верующие!

— Жериков, глянь, никак наша тётя Паша, техничка из корпуса аналитиков, ковыляет? — заметил Фёдор Бондаренко, зябко кутаясь в штормовку и кивая в сторону церковных ворот. — Записывать её?