Книга Линия иной судьбы 3, страница 47 – Дмитрий Соловей

Уже на следующий день в трамваях и очередях в магазинах только это и обсуждали. К моему удивлению, официальная партийная формулировка про «общность экономики» кубанских обывателей совершенно не убедила. Народ ворчал открыто, не особо таясь и не стесняясь в выражениях.

— За какие такие заслуги Хрущ хохлам Крым отдал⁈ — возмущался у нас в группе Фёдор Бондаренко. — Наш же, русский, кровью политый!

Гриша тоже поддержал комсорга группы.

— Нашли, понимаешь, подарок к трёхсотлетию воссоединения Украины с Россией.* Отрезали кусок мяса от живого тела!

— Зачем Хрущёв это сделал? Хохлы его там, в Киеве, подпоитили, что ли? Чистый бред ведь, — удивлялся Васька.

Я смотрел на Ваську и молчал. Знал, что через шестьдесят с лишним лет этот «чистый бред» обернётся трагедией, кровью и разрывом… Но, увы, изменить ничего нельзя.

С этой тяжестью на душе я и встречал приход весны.

К началу марта сибирский антициклон отступил, и на Кубань хлынуло долгожданное тепло. Вот только вместе с весной в Краснодар пришла новая напасть.

Колоссальные массы снега, скопившиеся в городе за три месяца, начали стремительно таять. Город затопило. Наша улица Калинина поплыла первой, но настоящая катастрофа разыгралась в самом центре. Главная улица Сталина буквально утонула в воде. Огромные сугробы выше человеческого роста, которые коммунальщики так и не успели вывезти, превратились в грязные бурлящие потоки. Вода заливала подвалы, пешеходы перебирались через перекрёстки по наспех сколоченным деревянным мосткам. Транспорт в городе снова встал — уже по другой причине.

— Не понос, так золотуха, — ругался я, глядя на это очередное стихийное бедствие.

Слова про понос оказались пророческими. Если центр города просто тонул в талой воде, то частный сектор на Калинина утопал в… нечистотах. В буквальном смысле.

Дворовые выгребные ямы, которые три месяца простояли намертво замёрзшими, теперь за считанные часы переполнились грунтовыми водами. Вся эта зловонная масса поднялась наружу. По нашему двору, огибая крыльцо, весело зажурчали коричневые ручьи с таким густым, непередаваемым амбре, от которого не спасал даже чистый весенний ветер.

— Валька, глянь, у Дарьи Кузьминичны скворечник на бок лёг! — привлёк моё внимание Васька. — Сейчас точно уплывёт к чертям собачьим!

Я высунулся во двор. Деревянная туалетная будка соседки, подмытая бурлящим потоком, действительно накренилась. Наш туалет пока держался, но вода в яме уже стояла вровень с полом. Для Краснодара всё это грозило обернуться эпидемией дизентерии или чего похуже. Если эта жижа попадёт в колодцы, откуда половина улицы берёт воду, — пиши пропало.

В этот момент скрипнула калитка, и во двор, осторожно ступая по настилу из мокрых горбылей, вошла мама. Она возвращалась из школы. Пальто по самый подол было облеплено грязной ледяной кашей.

— Господи, ну и жижа… В центре всё разлилось по колено, трамваи стоят, — проговорила она, стягивая тяжёлые, раскисшие боты.

Под ними показались мокрые коричневые хлопчатобумажные чулки. Пройдя в комнату, мама за шторкой сняла их. Бабушка всплеснула руками и погнала меня греть воду. Ноги у мамы были аж синие — до такой степени они промёрзли.

В понедельник техникум встретил нас запахами хлора и спирта. Прямо в вестибюле, перегородив проход к гардеробу, стояли два канцелярских стола. За ними восседала строгая тётка в наглухо застёгнутом белом халате, поверх которого была натянута красная повязка сандружинницы, а рядом, на табурете, дымил огромный медицинский бикс.